«Мне снился сон безумный и прекрасный…»
|
Читайте и другие произведения Тэффи
«На верёвках»— Что? Хорошо? Хорошо? Неужели вы боитесь, Нина?
Длинная, новая, светлая ещё доска широкими размахами взлетала вверх, всё выше с каждым лётом; вот, — уже выше запылённых и вянущих акаций у забора садика, а вот, скользнув низко мимо убитой серой земли, — подножья качель, — взмыла по другую сторону выше молоденькой берёзки.
— Нет… Я не боюсь… Я люблю… — говорила девушка, упруго, крепко стоявшая на одном конце доски.
Качели были новые, столбы высокие, кольца не скрипели. У Нины из гладкой причёски выбились лёгкие, щекотавшие лицо, волосы. Щёки разгорались от ударов острого, уже осеннего, воздуха; не поспевающее серое платьице обливало её колена, и там, наверху трепетало и билось в воздухе.
На другом конце доски стоял высокий и плотный студент-медик, жених Нины, Могарский.
— Держитесь крепче… Ведь мы выше дачи летаем!.. Видите, а третьего дня нельзя было… Я велел удлинить верёвки. Чем длиннее верёвки, тем шире размах. Ну-с, итак, Ниночка? Что вы ещё имеете возразить?
Он не усиливал взмахов, но и не давал им умериться.
— Мы так высоко… И солнце слепит… Трудно разговаривать серьёзно, — сказала девушка.
Она дышала неровно от ветра качаний; но Могарский говорил точно со стула, и солнце ему не мешало. Впрочем, оно было не яркое, жёлтое августовское солнце.
— Да ведь голова не кружится? — сказал Могарский. — Тут-то и говорить, когда летаешь. Если, конечно, голова не кружится.
— Что же возражать? Я верю в вас… Да, я хотела бы возразить. Для меня есть неясное… У меня есть вопросы…
— Я смотрю на вас, как на равноправного человека, Нина, — сказал Могарский, глядя на неё прищуренными глазами. Он был близорук, но очков не носил. — Неясное должно выясниться. Всякая „вера“ — это нечто несуществующее. Существует лишь то, что познаётся. Вы должны знать. Всё надо знать; и граница человеческого познания — только граница человеческого мира.
Они, вероятно, уже давно вели этот серьёзный разговор.
— Мама, я думаю, беспокоится, — сказала девушка при последнем взлёте. — Вон она на балконе. Вы подождите немного. Отдохнём. А потом опять.
— Как угодно. А мамы всегда беспокоятся.
Могарский перестал равномерно сгибать колена, и размахи доски, ещё очень широкие, делались постепенно медленнее.
