Теория «Берсерка»: «Я хочу стать мечом» — жестокое, душераздирающее искупление, к которому ведёт это желание (предсказание / предупреждение о спойлерах)

Рамки этого текста: предсказание одного читателя о том, чем может закончиться «Берсерк»

• Эта статья — предсказание и толкование одного-единственного читателя, опирающееся на историю вплоть до последней вышедшей главы. Это не достоверная информация. Текст затрагивает также «Золотой век», арку «Осуждение», арку «Фантазия» и недавние события: если вы их не читали, остерегайтесь спойлеров.

Сначала только одно.

Это запись читателя, который любит «Берсерк» и всерьёз размышлял о том, как Каска и Гатс могли бы прийти к своему концу.

Честно говоря, она длинная. Она превышает пятьдесят тысяч знаков, и доказательство уходит в тончайшие детали. Так что это может заставить вас насторожиться.

Однако то, что лежит в основе, — вовсе не нечто сложное. Чтобы Каска, раненная так глубоко, обрела хоть какое-то искупление. Чтобы меч Гатса в конце нёс какой-то смысл. Только это. Чтобы это желание не осталось простым принятием желаемого за действительное, я проверял одно за другим — действительно ли то, что накопила сама история, способно донести его туда. Так и получилась эта длина.

Я поставил вывод в начало, а итог — в конец. Даже если вы по дороге потеряете путь, вы сможете вернуться. Самые запутанные места я в конце просто свёл в схемы — посмотрите туда, если захотите.

Не напрягаясь, пусть даже только те места, что зацепят ваш взгляд, — я был бы рад, если бы вы их прочли.

Если бы я мог разделить этот взгляд с кем-то, кто любит то же произведение, не было бы ничего прекраснее.

Тогда позвольте мне начать.

■ Введение

Эта заметка — попытка одного читателя предсказать концовку «Берсерка». Это не толкование, построенное на цитировании реплик, а запись, которая рассуждает в обратном порядке, от конца, — отталкиваясь от «расстановки»: психологии персонажей, правил, установленных внутри произведения, и желаний и прецедентов, заложенных в прошлом.

■ Вывод этой статьи (сначала карта)

Поскольку это будет длинно, позвольте начать с вывода. И позвольте сначала вручить вам карту того направления, в котором движется эта статья.

Вот она. В последнем Затмении Каска приносит в жертву собственную жизнь. И благодаря запретному искусству Ширке её душа поселяется в Драконоборце. Иными словами — Каска становится мечом.

Если прочесть только это, можно подумать: «Значит, Каску снова приносят в жертву?» Но всё наоборот. Это история Каски, у которой раз за разом отнимали, и которая в конце — впервые — сама делает выбор.

Почему это можно так прочесть? Позвольте назвать суть, всего в трёх пунктах, заранее.

Первое. Переворот жертвоприношения.

Затмение в «Берсерке» всегда было обрядом, который отнимает. Гриффит принёс в жертву товарищей Отряда Сокола и стал богом. Яйцо Совершенного Мира поглотило сам мир. Граф принёс в жертву свою любимую жену. Все — «отнимают, чтобы стать».

И только Каска иная. То, что она приносит в жертву, — не другой. Это её собственная жизнь. Она приносит в жертву себя, чтобы спасти того, кого любит. Впервые жертвоприношение, которое «отнимает», опрокидывается в жертвоприношение, которое «даёт». Это и есть основная мысль этой статьи.

Второе. Истинная суть «Я хочу стать мечом».

Каска когда-то желала: «Я хочу стать мечом». Тогда это была вера в Гриффита. Но в некоторый момент она осознаёт: «Гриффит не был богом. А я — простая женщина». И тут природа желания меняется. От веры в бога — к желанию стоять рядом с мужчиной, которого любит, как простая женщина. И — этот «мужчина, которого она любит» — уже не Гриффит. Это Гатс.

А Гатс — мужчина, который жил мечом. Этот меч не достиг Гриффита и сломался. Сломалось и его сердце. Поэтому этот меч должен в конце вернуть себе свой смысл. И там поселяется Каска. Та, кого он не смог защитить, становится самим мечом и воскрешает сломанный меч. Это жестоко — но это сцепляется воедино, безупречно.

Третье. Не круг, а спираль.

На самом деле почти то же самое уже однажды случилось, тысячу лет назад. Ведьма Флора совершила запретное искусство и удержала душу мертвеца в мире живых — и результатом стал Рыцарь-Череп. Но тогда не было сосуда. Поэтому душа могла лишь блуждать тысячу лет как костяной призрак, в одиночестве.

В этот раз иначе. Есть сосуд (Драконоборец). Есть ученица, наследующая запретное искусство (Ширке). Есть тот, кто нарушает правило Руки Бога (Рыцарь-Череп). Тот же состав, прочерченный ещё раз. Но один лишь конец смещается, на одну зарубку. Не костяной призрак, а меч, остающийся в руке того, кого она любит. Прочертить тот же круг, ни разу не вернувшись в ту же точку. Это не круг, а спираль.

И наконец.

Каска становится мечом, Гатс берёт этот меч и сводит счёты с Гриффитом. Мир возвращается к тому, чем был. Со временем и Гатс достигает конца своего срока, последнее клеймо исчезает, и всё кончается. Искупление и конец накладываются на одну и ту же единственную точку.

Был ли Гатс вознаграждён? — Нет. Не вознаграждён. И не то чтобы это было жестоко. Он вынес это до конца. Это, я думаю, и есть самое точное.

…И это вывод.

Но одного этого было бы недостаточно — это могло бы выглядеть лишь как принятие желаемого за действительное, «как было бы хорошо, если бы так вышло». Поэтому то, что идёт дальше, — основное.

Эта статья выстраивает доказательство всего сказанного, кусок за куском, опираясь лишь на прецеденты внутри произведения. Не из желания, а через рассуждение в обратном порядке, от расстановки. Она движется пятью большими ступенями.

Сначала устанавливает, кто в последнем Затмении держит ключ (кто его запускает). Затем прочитывает, что этот человек приносит в жертву и как (переворот жертвоприношения и искупление). Затем выводит — по правилам произведения — как принесённая в жертву душа приходит к тому, чтобы поселиться в мече, и как она достигает Гриффита на стороне божественного (сосуд и расплата). Далее показывает, что почти то же самое уже однажды случилось, тысячу лет назад (от круга к спирали). И наконец прослеживает до конца, как смыкается мир после расплаты (конец).

Это долгий путь, но я иду шаг за шагом, опираясь лишь на прецедент и повествовательную расстановку. Не напрягайтесь, начните с любого места, куда упадёт ваш взгляд.

──────────────────────

■ Ложный след: что Гатс воспользуется Бехелитом

Подавляющее большинство читателей считает само собой разумеющимся, что «Гатс воспользуется Бехелитом». Потому что он его владелец, потому что в мести у него такой сильный мотив — эти допущения возникают сами собой, потому что мы читаем это как историю главного героя.

Однако если перечитать эту шахматную доску ещё раз, то держащий ключ, по всей вероятности, — не Гатс, а Каска. Позвольте мне шаг за шагом написать, почему это можно так прочесть.

──────────────────────

■ «Расстановка» Каски

То, на что нам следует смотреть при предсказании, — не кто что держит, а в какое психическое состояние теперь поставлен каждый персонаж — их повествовательная расстановка.

Каска ещё не полностью переварила ту катастрофу. Её воспоминания вернулись, но она не в том состоянии, в котором приняла бы всё это целиком.

И что решающе — вот что: Каска в себе самой всё ещё не распутала существование Гриффита. Зная даже правду, она остаётся в неустойчивом состоянии — страх, и смятение, и былое благоговение, всё перемешано — совсем как Рикерт, которого Гатс отказался взять с собой со словами: «Ты не можешь заставить себя возненавидеть Гриффита». Но она не пришла к тому, чтобы видеть его, как Гатс, как чистого «врага, которого нужно сразить».

С другой стороны, чувства Каски к Гатсу — не одна лишь любовь. Пока она запирала своё сердце, Гатс изматывал себя, отложил даже свою месть, чтобы продолжать защищать её. Зная этот путь, который он прошёл, покрытый ранами, наибольшее в Каске — неизмеримая благодарность и вина, благоговение, и страх, идущий от травмы Затмения.

Мужчине, которого она любит, взвалить столь многое. И всё же, из-за собственной травмы, не мочь даже взглянуть ему в лицо. Сумму её чувств не измерить, глядя лишь на романтическую любовь.

Этот излом — где любовь и страх накладываются на одного и того же человека — не одной только Каски. «Берсерк» раз за разом изображал эту структуру.

Возьмём Фарнезу и Серпико. Отношения, как у деревьев-близнецов, где два искривлённых человека могут стоять, только переплетясь друг с другом. Держа непереходимую черту между собой и ближайшим себе, и всё же не в силах разделиться.

Чувства Каски к Гатсу — той же линии. Потому что любит его, она отстраняется. Она любит его, и всё же страшится его. Она страшится его, и всё же не может с ним разделиться.

И это касается не одной Каски. Гатс тоже в том же изломе. Потому что любит её, он не показывает своего лица. Он любит её, и всё же страшится сломать её. Он страшится, и всё же, потому что любит её, не может с ней разделиться.

Эти двое несут один и тот же излом, каждый со своей стороны. Влекомые друг к другу, и всё же страшась ранить друг друга, они не могут пойти прямо навстречу. И всё же, в основе, они не могут разделиться. Деревья-близнецы, именно. И потому чувства этих двоих не измерить мерой простой любви.

Так же обстоит и с Гриффитом и Лунным мальчиком, делящими одно тело.

Понятие деревьев-близнецов — одна из великих тем, пронизывающих «Берсерк» насквозь. 【Схема 1】

──────────────────────

■ Владелец Бехелита — не Гатс

Здесь позвольте прояснить одно о том, кто его запускает. Бехелит откликается, через причинную судьбу, на отчаяние своего владельца — и основания того, что этот владелец не Гатс, в произведении уже показаны.

На острове эльфов меч Гатса не нанёс Гриффиту ни единого удара; на его собственных глазах Каску унесли, и он пал в отчаяние, достаточно глубокое, чтобы запереть сердце. Это был миг, когда сердце, что не ломалось, как бы ни сокрушалось его тело, впервые сломалось.

И всё же Бехелит не активировался.

Даже в том глубочайшем отчаянии в жизни Гатса Бехелит молчал.

Здесь, я думаю, возможно возражение. Возможно, он просто не активировался, потому что «определённый час» ещё не настал, — и это, стало быть, не доказательство, что владелец не Гатс.

Но даже если бы это было так, вывод не особенно меняется. Поскольку Бехелит откликается на отчаяние своего владельца, то факт, что Гатс пал в глубочайшее отчаяние своей жизни, а он всё же молчал, по меньшей мере показывает, что «тот, кто запускает его на нынешний момент, — не Гатс».

Даже принимая возражение, что он активируется, едва время созреет, вопрос о том, на кого он тогда откликается, нужно ещё поставить отдельно.

А та, что таит в себе истинное, ещё не воспламенённое отчаяние, — как мы увидим — Каска.

──────────────────────

■ Тогда кто-то другой из отряда?

Если запускающий — не Гатс, то не кто-то ли другой из отряда? Это естественная мысль. Но если пройтись по ним одному за другим, каждый оказывается тонким кандидатом.

Сначала Ширке. Она, безусловно, питает чувства к Гатсу. Но она ведьма, и в произведении её роль явно сделана как «той, что на вмешивающейся стороне, вне истории, способной коснуться Сокола». Она не на стороне, что превосходит себя через принесение жертвы, а на действующей стороне, что протягивается извне. Поставить её как жертву, что приносит своего возлюбленного, не имеет смысла в структуре ролей.

С Фарнезой то же самое. Она понимает отношения между Гатсом и Каской, и после того как её вера сломалась, она вновь поднялась на стороне тех, кто поддерживает и направляет. Гатс доверяет ей в этой роли. Она не на стороне, что восходит через принесение своего возлюбленного, а на стороне, что идёт рядом извне.

Серпико подходит меньше всех. Он мужчина, прежде всего преданный Фарнезе, и чтобы защитить её, дважды скрещивал клинок с Гатсом. Чтобы этот Серпико принёс Фарнезу и сам восшёл — как персонаж не складывается. Он — человек, стоящий дальше всех от направления «принести в жертву любимого другого».

Исидро — мальчик, одержимый тем, чтобы взойти собственной рукой. Целясь в Гатса, он ищет стать сильным собственной силой. Мотив прыгнуть на вершину одним махом, через какую-то внешнюю, превосходящую силу, в нём изначально тонок.

Если так пройтись по всему отряду, это ни Гатс, ни кто-либо иной. Та, что остаётся, — Каска. И как мы уже видели, та, что таит истинное, ещё не воспламенённое отчаяние, — снова Каска.

──────────────────────

■ Где лежит «истинное отчаяние», условие активации Бехелита

Бехелит активируется в тот миг, когда его определённый владелец низвергнут в «истинное отчаяние, за которым нет иного». Чем было бы для Каски, вернувшей рассудок, то «отчаяние»? Им было бы вот что: что Гатс из-за неё теряет человечность и нисходит до буквального «зверя», «берсерка».

В настоящее время Гатс отдал свою душу пожранию Доспехами Берсерка и «Зверем Тьмы». Если Каска увидит, как мужчина, что всегда защищал её, теряет себя и полностью ломается, это могло бы стать для неё «истинным отчаянием», за пределами даже потери рассудка.

И отчаяние Каски, возможно, не одно.

Нынешний Гриффит использует как сосуд тело «Лунного мальчика» — дитя Каски и Гатса. То есть: горячо любимое дитя и враг, что сломал её, — одно и то же существование. Видя, как ломается Гатс, если она обратится к Гриффиту, чтобы остановить это, она сразит собственное дитя. Видеть, как ломается мужчина, которого она любит, или видеть, как она сражает собственное дитя, — что бы она ни выбрала, она что-то теряет.

Двойной ад, без выхода. Это составное отчаяние можно прочесть как тот самый спусковой крючок, что низвергает Каску в «истинное отчаяние, за которым нет иного».

В тот миг ход, в котором Бехелит, в поклаже Гатса, откликается на Каску, в высшей степени естественен.

И факт, что Бехелит активируется как отклик на истинное отчаяние своего владельца, означает — что он мог бы стать спусковым крючком нового «Затмения».

Я подробно вернусь к этому позже, но этот конец нельзя прочесть как простую расплату лицом к лицу, а как место, где та церемония происходит ещё раз. На этой предпосылке давайте сначала рассмотрим, что Каска могла бы принести в жертву.

Стоя на этой предпосылке, то, что Каска могла бы принести в жертву, сужается до двух.

Одно — Гриффит, некогда почитаемый как бог и таящий тело, что делит её кровь. Другое — сама Каска.

──────────────────────

■ Первая возможность

Принести бога, чтобы вернуть человека

Для Каски Гриффит был существованием, подобным богу, которому она принесла всю совокупность своей жизни. Эта вера, даже теперь, когда он обратился в бога, не исчезла целиком. Будучи предметом страха, он в то же время всё ещё то существование, что занимает в ней наибольшее место.

Если так, то одно из «драгоценнейшего», что Каска могла бы принести, — не предмет её ненависти, а именно то существование, что она некогда почитала как бога. И как затронуто прежде, этот Гриффит делит тело с Лунным мальчиком, её собственным дитя. Решение принести, как «мать», «некогда почитаемое как бог существование» «вместе с собственным сыном» вполне мыслимо.

Что Каска, ради Гатса, что непрестанно защищал её, принесла бы наибольшее существование, что некогда почитала как бога и что делит её собственную кровь. Это не жертвоприношение, чтобы уничтожить ненавистного врага. Это акт отдать драгоценнейшее, чтобы спасти того, кому она желает вернуть ещё более глубокий долг. Это жестокий выбор, что могла бы понести только Каска.

Это первая возможность. Но я сам считаю другую возможность, что выдвину следующей, более сильной как переворот истории.

──────────────────────

■ Жертва не ограничена «другим»

Прецедент внутри произведения

Прежде чем перейти к другой возможности, давайте проясним один важный факт. То, что приносится, не ограничено единственным любимым другим. Это не домысел; в произведении есть прецедент.

Существование Яйца Совершенного Мира, явившееся в арке «Осуждение». Когда оно перешло в апостола, то, что оно принесло, было не единственным возлюбленным. Оно сделало жертвой сам мир, что окружал его, — людей в нём и всё, — и совершило свой переход.

И прежний Гриффит принёс не только Гатса, единственное существование, что могло заставить его забыть мечту, но всю совокупность Отряда Сокола.

Так произведение ясно показывает: жертва не ограничена «единственным, определённым возлюбленным». Охват того, что приносится, и его природа могут меняться сообразно сущности того, кто приносит.

Прецедент принесения за пределами всякой меры уже существует в истории. Именно из-за этого прецедента следующая возможность поднимается не как скачок, а как линия в согласии с правилами произведения.

──────────────────────

■ Вторая возможность

Принести собственную жизнь, чтобы дать другому жить

Для нынешней Каски труднее всего отпустить — не только существование Гатса или Гриффита. Это жизнь самой «Каски», что она лишь только вернула.

Возможность вернуться к тому себе, каким она была до того, как была ранена. Будущее, что она могла бы пройти с Гатсом. И Отряд Сокола, её чувства к Гриффиту, вся совокупность её воспоминаний, включая тот ад, — всё это образует «Каску, единственного человека».

Здесь давайте проясним правило внутри произведения. В его магической системе дух, Од и астральное тело трактуются как отделённые от плоти. То есть: смерть тела и смерть души — две разные вещи. Огромная рана, что Гатс получил на груди от Слан, намекает именно на это. Даже если тело гибнет, Од — душа того человека — может остаться по иному принципу.

Это различение приходит к тому, чтобы считаться решающе.

Если так, то другое «драгоценнейшее», что Каска могла бы принести, — не другой, а собственная жизнь Каски. Каска приносит не Гриффита — она приносит собственную жизнь.

Её жизнь как человека, будущее, что она как человек могла бы пройти с Гатсом. Всё это она отдаёт ради Гатса, что непрестанно спасал её. Делая собственную жизнь приношением, она протягивает Гатсу выход.

──────────────────────

■ Линия жертвоприношения

Три направления жертвоприношения 【Схема 2】

То, что делает эту вторую возможность прекрасной, — что внутри линии жертвоприношения в произведении её вектор полностью переворачивается.

Сначала давайте проясним правило внутри произведения. Жертва, приносимая в обряде, — не кто попало. Она должна быть драгоценнейшим, что можно назвать частью самого себя.

Принести драгоценнейшее, создать трещину в сердце и влить в неё сверхъестественное, тем рассекая собственную человечность — таков метод перехода в апостола или Руку Бога.

Прежний Гриффит принёс своих ближайших товарищей — Гатса, своего несравненного друга, и всю совокупность Отряда Сокола — и превзошёл себя. Яйцо Совершенного Мира принесло сам мир, что окружал его, и стало совершенным существованием.

Эти два случая оба идут в направлении «принести драгоценнейшее, ради себя». Из другого, из мира, сделать жертву, чтобы само «я» восшло.

И в этой линии есть ещё одно существование, что нельзя упустить. Граф, из третьего тома.

Граф дважды представал перед Бехелитом. В первый раз, в отчаянии от того, что не может опустить меч на свою жену — приверженку еретического культа, — он принёс её в жертву и перешёл в апостола. Он принёс свою драгоценнейшую жену и обрёл нечеловеческую мощь. До этого места это та же линия «отнять, чтобы взойти», что у Гриффита и Яйца.

Проблема — во втором разе. Сражённый Гатсом, его цепляние за жизнь — «я не хочу умирать» — на пороге смерти вошло в резонанс с Бехелитом, и он вызвал Руку Бога ещё раз. И Рука Бога потребовала следующую жертву. На этот раз «драгоценнейшим» была его собственная дочь, Терезия.

Здесь Граф не смог принести. Мужчина, что смог принести жену, перед собственной дочерью остановил руку. В тот миг, когда он увидел облик дочери, стоящий в промежутке жизни и смерти, он вернул себе отеческую любовь, отверг сделку и сам был утянут вниз, в ад — в водоворот перерождения.

Это не простое «неудавшееся принесение». Граф собственной рукой отпустил путь принести дочь, чтобы сам взошёл. Он оставил дочь, и тем, кто пал, был он сам. Можно прочесть так: в итоге он отдал себя, чтобы дочь осталась.

Здесь первый знак. Внутри линии отнять-чтобы-взойти, один только Граф, в самом-самом конце, отверг «принести драгоценнейшее, чтобы само „я“ взошло», и поставил одну ногу на сторону, где само «я» исчезает, а другой остаётся.

Но это не было тем, что выбрано как искупление. Как итог привязанности отца, неспособности принести дочь, оно просто так случилось. Не волей, а переворот в конце слабости. Это ещё не более чем знак.

И здесь давайте заранее посадим семя. Эту линию, что Граф из-за «слабости» не смог переступить — линию отпускания, волей, драгоценнейшего — Каска переступает не впервые в последней главе.

Она уже переступила её однажды, в Золотом веке. Это позже ясно войдёт в поле зрения, в разделе «Её цель уже показана».

И во втором разе Графа есть ещё одна важная подсказка. Обряд — не чисто механическая сделка.

То, что Бехелит принимает, — отчаяние, и желание, что лежит в его глубине.

Граф открыл Бехелит цеплянием «я не хочу умирать». Но в конце он не смог принести свою дочь, Терезию. Если взглянуть иначе, это тот самый миг, когда желание — «я не хочу приносить мою дочь» — сама его воля, изменило сам итог обряда. Предложенная сделка не состоялась.

Если так, то и в случае Каски требуемое — не только то, из чего она делает своё приношение. Это то, чего она желает, принося его.

Здесь давайте поставим это рядом с другим прецедентом. Яйцо Совершенного Мира.

Как затронуто прежде, Яйцо сделало жертву не из единственного другого, а из самого мира, включая собственное «я». Это существование, что в произведении уже открыло форму «то, что приносится, не ограничено единственным любимым другим».

Поставьте эти два рядом.

Яйцо открыло рамку «и само „я“ может быть приношением» — предмет приношения. Граф показал «направление желания может изменить сам итог сделки» — мощь воли, что движет приношением.

Одно расширило рамку того, что может быть принесено. Другое показало, что то, как желаешь, принося, решает итог.

Когда эти два сходятся, впервые в поле зрения входит единственная точка.

Форма приношения, в которой делаешь жертву из собственного «я», обращая при этом это желание не к отниманию, а к спасению.

То, что открыло Яйцо, — рамка предмета приношения (и само «я» может быть приношением). То, что показал Граф, — воля, что движет приношением (желание меняет сделку). Каска наследует оба. Она приносит жертву, что есть её собственное «я», с желанием спасти Гатса.

Как предмет приношения, Яйцо сделало возможным «само „я“»; как движущую волю, Граф сделал возможным «направление желания». Самопринесение Каски не может состояться лишь одним из них. Только когда два прецедента соединяются, оно впервые поднимается на продолжении собственных правил произведения.

Гриффит и Яйцо Совершенного Мира принесли других, мир, и взошли ради себя. Граф, желанием не приносить дочь, пал сам. Каска, желанием спасти Гатса, приносит себя.

Переворачивается не только предмет приношения. Направление желания, что движет им, тоже переворачивается — от отнимания, к спасению.

«Драгоценнейшее», что приносит Каска, уже не другой. Не товарищ, не мир, не муж, не кровный родственник. Будущее, что она могла бы пройти с Гатсом, которого лишь только вернула, — собственная жизнь Каски.

Предмет приношения, протянутый от внешнего другого, через горячо любимого кровного родственника, до сокровеннейшего «я» — её собственный полюс.

Граф не смог принести свою единственную, горячо любимую дочь, и пал сам. Каска приносит последнюю жертву, что есть её собственная жизнь — не в колебании, а собственной волей, и притом не чтобы спаслась сама, а чтобы спасти другого. Линию, что Граф не смог переступить, Каска переступает ещё дальше, сама выбирая её.

В этой истории впервые жертвоприношение — не «отнимание», а «давание». Есть прецедент отнять-чтобы-взойти; этот вектор показал слабый знак переворота у Графа; и в Каске он переворачивается полностью.

Жертвоприношение ради отнимания, в жертвоприношение ради спасения. В самом-самом конце линии приношения, впервые — и решающе — направление переворачивается.

И этот переворот, от «отнимания» к «даванию», принимает зримую форму в Затмении Каски.

Прежний Гриффит, чтобы взойти, принёс товарищей Отряда Сокола, до последнего, как жертву. Все, кто присутствовал в Затмении, были отняты. Это отнимающее Затмение.

Но то, что приносит Каска, — её собственная единственная жизнь. Не её товарищи. Если так, то товарищи, присутствующие в этом Затмении Каски, — они избавлены от того, чтобы быть отнятыми.

Здесь приходит к тому, чтобы считаться один мальчик. Исидро. Тот мальчик, что, целясь в Гатса, ищет взойти собственной рукой. Он тоже будет стоять на месте Затмения, как один из отряда Гатса.

Совсем как прежний Гатс в Затмении стоял как член Отряда Сокола и не смог помешать тому, чтобы его товарищи были принесены в жертву, до последнего — Исидро тоже стоит на том же самом месте Затмения.

Но он не станет жертвой. Потому что Каска, принося своё единственное «я», не даёт этому состояться как Затмению, что отнимает товарищей.

В Затмении Гриффита товарищи были отняты, каждый. В Затмении Каски не отнят ни один товарищ. Стоя на том же самом месте Затмения, где некогда были потеряны все, в этот раз остаются все.

Что Исидро выживает — этот единственный факт, и ничто иное — станет вернейшим доказательством, что приношение Каски было обращено не к «отниманию», а к «защите».

Отнимающее Затмение поглотило каждого присутствующего. Дающее Затмение не даёт поглотить никого, кроме единственной, что приносит. Что означает, когда направление приношения переворачивается — увиденное мерой человеческой жизни и смерти — именно это.

──────────────────────

■ Это, и для Гатса, жесточайшее искупление

Если вторая возможность станет явью, то для Гатса она станет жесточайшим искуплением. Гатс прошёл через ад, всё это, чтобы вернуть Каску. Он непрестанно защищал её, даже ценой того, чтобы стать берсерком.

Перед его собственными глазами, если бы существование, что он защищал, выбрало отбросить собственную жизнь, чтобы спасти его — тогда Гатс, в тот миг, когда он спасён, теряет именно ту, кого должен был спасти.

То, что некогда было отнято у него и что он лишь только начал возвращать, в этот раз Каска приносит и отпускает, собственной волей — искупление, трудное для принятия.

Это форма, что символически охватывает произведение, что есть «Берсерк». Искупление и утрата, наступающие на одной и той же стороне.

Мужчина, что поклялся «никогда больше никого не терять», вынужден в последний раз, и в жесточайшей форме, принять величайшую утрату — как собственную волю другого. И всё же он идёт вперёд. Таков род мужчины, каков он есть.

То, что Годо некогда оставил, в своём прощальном монологе Гатсу на эту жизнь: всякий раз, когда ты бежишь к чему-то, другое нечто, незаметно, изливается наружу. Жить или умереть — ничто из этого не покоряется твоей воле.

Иди вперёд, и ты потеряешь нечто. Поклянись, и ты всё же потеряешь. И всё же, не оглядываясь, ты бежишь вперёд. Зная, что утрата вплетена, ты всё же идёшь вперёд.

Поэтому — потеряв свои пять чувств, своё «я» и в конце Каску, величайшее существование — он всё же берёт этот меч и идёт вперёд.

──────────────────────

■ К вопросу, искупление ли — стать мечом

Здесь проблема, что я не хочу отодвинуть в сторону.

Толкование, что Каска становится мечом, на первый взгляд может выглядеть как собственное желание читателя. Или может выглядеть, будто я называю слишком мучительное самопожертвование «искуплением».

Но то, что я хочу спросить в этом предсказании, — не «прекрасно ли это развитие?»

Проблема вот в чём: сколько других развитий остаётся, в которых Каска истинно искуплена?

Каска уже вернула свои воспоминания. И всё же одно это не искупило её. Даже с вернувшимися воспоминаниями она не может вынести катастрофу Затмения и не может даже взглянуть в лицо Гатсу.

То есть: произведение уже показало, что «вернуть воспоминания равно искуплению» ложно.

Что же тогда о конце, в котором Каска выживает и со временем исцеляется? Конечно, это своего рода искупление. Но увиденное как расплата истории, что есть «Берсерк», одно это не станет переворотом того, что было отнято в Затмении.

Чтобы Каска была искуплена, простого выживания недостаточно.

Вернуться на сторону, что выбирает, вместо стороны, у которой отнимают. Рассечь Гриффита собственной волей, вместо того чтобы ещё раз почитать его как бога. Не только быть защищаемой Гатсом, а в этот раз защитить Гатса в ответ. Как мать, не бросить Лунного мальчика. И «жертву, что была отнята», в Затмении, перевернуть в «жертву, что даёт и спасает», в её собственном Затмении.

Если выстроить эти условия одно за другим, конец, в котором Каска просто выживает и возвращается, неизбежно оставляет нечто, что она не может вернуть.

Конечно, нам не следует легкомысленно называть то, что Каска становится мечом, «искуплением». Это тоже утрата. Это разлука за пределами всякого возвращения. Это утрата будущего, что она как человек могла бы пройти с Гатсом.

И всё же то, что отличает этот конец от «расхода», — что в нём лежит собственная воля Каски.

Затмение Гриффита было обрядом, чтобы отнять других, дабы само «я» взошло. И Яйцо Совершенного Мира тоже пыталось поглотить мир и стать чем-то.

Но в случае Каски это направление переворачивается.

Не отнять кого-то, дабы само «я» взошло. Принести собственную жизнь, чтобы остановить Гатса, чтобы спасти Лунного мальчика, чтобы рассечь божественность Гриффита.

Это не приукрашивание смерти. Это не сделать Каску ещё раз существованием, у которого лишь отнимают.

Скорее это переворот, в котором Каска — та, у кого в Затмении отняли глубже всего — в последней решающей точке впервые собственной волей выбирает то, что приносит.

Так «Каска, что становится мечом» в этом предсказании — не женщина, что просто израсходована ради Гатса.

Девушка, что некогда желала стать мечом, что искала стоять рядом с Гриффитом, в конце стоит рядом с Гатсом, не как чья-либо собственность, а собственной волей.

Даже если эта форма — уже не человеческая плоть, а душа, поселившаяся в Драконоборце.

──────────────────────

■ «Искупление» в «Берсерке»

Здесь я вспоминаю, что «Берсерк» сам встроил в себя сказку. «Изгнанник Пикаф».

Мальчик с красными глазами и острыми ушами был, прежде чем достаточно подрос, чтобы помнить, спасён с порога смерти силой фей. Но это спасение пришло в обмен на то, что его облик был превращён в нечто полуфейское. Он стал тем, кто, будучи человеком, был и непохож на человека.

Заключая по своему виду, что его истинные родители должны быть феями, мальчик отправляется в лес фей. Но то, что ему там говорят, — правда: ты не фея; ты человеческое дитя.

Зная, что он человек, он возвращается в свою старую деревню — но в лесу прошёл лишь миг, тогда как в деревне уже минула сотня лет. Его родители, и все, кто знал его, ушли.

И всё же, поскольку он и не фея, он не может вернуться в лес. В промежутке между деревней и лесом фей мальчик, что должен был быть спасён, продолжает плакать, один, нигде не принадлежащий.

Это история, что «Берсерк» поместил в себя, в которой искупление и утрата — одно и то же единственное событие. Что его жизнь была спасена, было, само по себе, потерять всё. Искупление без боли — это произведение не готовит ни одного, даже в сказке.

Факт, что Гатс, услышав её, пробормотал «какая безнадёжная история», говорит обо всём.

И место, куда приходит тот мальчик — «промежуток» — нельзя упустить.

Это то же слово, которым эта статья прочла Гатса и Гриффита как «тех, что из промежутка», и Каску — как поселяющуюся в мече образом, что ни человеческий, ни призрачный.

Нет изменения тому, что конец, в котором Каска становится мечом, мучителен. Но в «Берсерке» может ли «искупление без боли» истинно существовать?

Так помысленное, толкование, что Каска становится мечом, — не простой трагический привкус, и не одно лишь желание читателя, а довольно узкая тропа искупления — одна из немногих, что остаются, чтобы не дать Каске закончить лишь как жертва и ничто иное.

──────────────────────

■ И так Каска становится мечом

Истинная суть желания «Я хочу стать мечом»

Здесь я вспоминаю желание, заложенное в прошлом. В дни Отряда Сокола Каска желала: я хочу стать мечом. Но в этом желании есть поворот, что нельзя упустить.

В начале Каска видела Гриффита как «бога». Её желание стать его мечом было близко к вере в бога. Быть мечом, что приносит всё своё ради мечты бога. Но в некоторый момент Каска осознаёт: «Гриффит не был богом. А я — простая женщина».

Это осознание решающе. От меча как служения богу — к желанию стоять, как простая женщина, рядом с единственным мужчиной. Суть «Я хочу стать мечом» здесь меняется в природе — от веры к любви.

Истинная структура желания Каски — вот эта: не как жрица, что почитает бога, а как простая женщина, стоять рядом с мужчиной, которого любит. И если этот мужчина — тот, кто сражается, чтобы пробить собственный путь, то стоять рядом с ним, пусть даже становясь его мечом.

Это желание было предано и растоптано в том Затмении. Но само желание, потеряв свою цель, с тех пор висит в воздухе.

Здесь приходит к тому, чтобы считаться расстановка. Тот, рядом с кем Каска, прозрев, что этот Гриффит «не бог», желала стоять как простая женщина — был уже не Гриффит.

Тот, кто приносит всё своё, кто лишь сражается и идёт вперёд, пробивая свой путь, — это Гатс, тот, кто идёт вперёд, даже нося Доспехи Берсерка.

Желанию Каски не нужно меняться ни на одну зарубку. В тот миг, когда она отбросила веру в бога и пожелала стоять, как простая женщина, рядом с мужчиной, его цель была уже определена на Гатсе.

──────────────────────

■ Её цель уже показана

И это не толкование. Что она прозрела, что Гриффит не бог, и пожелала — как простая женщина, стоять рядом с мужчиной, стоять рядом с ним — и что её цель Гатс: на это сама Каска намекнула давным-давно. Это сцена ближе к концу Золотого века, незадолго до Затмения.

Год с тех пор, как Гатс покинул Отряд Сокола. Гриффит сам себя погубил, и отряд стал гонимым. В тот год та, кто вела отряд, была не кто иная, как Каска.

Она не женщина, которую лишь защищают. Она безошибочный командир, что держала вместе товарищей, потерявших то, за что цеплялись.

И Гатс возвращается, чтобы одолжить свою помощь, и спасает Гриффита — но становится ясно, что Гриффит уже за пределами всякого исцеления. Здесь есть сцена, что нельзя упустить.

Гатс начинает говорить Каске: «Я тоже останусь». Он пытался остаться рядом с Каской. Но та, что остановила это, была сама Каска.

С подступающими слезами она говорит ему: «Ты будешь сражаться в своей собственной битве, не так ли? Ты должен идти». Здесь суть женщины, какова Каска, развёрнута во всей полноте. То, чего она хотела больше всего — чтобы Гатс был рядом с ней — в тот самый миг, когда Гатс сам протянул ей это, она оттолкнула это назад, собственной рукой.

Почему? Чтобы дать Гатсу идти дальше как Гатсу. Если бы он стал мужчиной, что искривляет собственный путь ради кого-то, это был бы уже не тот Гатс, к которому её влекло. Так она выбрала, через собственное желание, чтобы Гатс был Гатсом. Она отпустила собственное счастье, собственной волей.

Это то, чего простая, слабая привязанность никогда не смогла бы сделать. Стряхнуть, плача, руку того, кто сказал, что останется. Поставить другого настолько перед собой возможно лишь потому, что чувство столь глубоко.

И в эту сцену врезан ещё один смысл. Противопоставление Графу, затронутому прежде.

Граф не смог отпустить свою драгоценнейшую дочь. Принести её отказалась любовь отца. Эта «неспособность отпустить» уронила его, не по его воле, на сторону переворота. Переворот из слабости, ещё не более чем знак.

Но Каска иная. То, что она меньше всего хотела отпустить — мужчину, которого любит, остающегося рядом с ней — в тот самый миг, когда это было ей протянуто, она отпустила, собственной волей.

Именно тот же выбор в линии, что Граф, поддавшись любви, не смог принести — Каска уже совершила его, в точке Золотого века, собственной волей. Линию, что Граф не смог переступить, она переступила давным-давно.

Поэтому в последней главе нет ничего внезапного в том, что Каска приносит собственную жизнь, последнюю жертву, своей волей. Что она человек, что может волей отпустить то, что не хочет отпускать — она доказала это давным-давно, на деле. Женщина, что, незадолго до Затмения, отпустила «Гатса рядом с ней», в последней главе отпускает «саму жизнь, что есть Каска». Предмет, что она отпускает, лишь углубился, от горячо любимого другого до собственного «я», до самого предела. Линия была уже, тогда, переступлена.

Что «Я хочу стать мечом» Каски изменилось в природе, от веры к любви, и что его цель была определена на Гатсе — это не мой домысел. Она сама доказывает это, на деле.

Именно потому что он был тем, рядом с кем она желала стоять больше всего, она смогла толкнуть его спину вперёд, собственной рукой. Цель желания была, в этой точке, уже Гатс.

И женщина, какой была Каска, не была существованием, которое лишь защищают. Она была воином, что мог прикрыть спину Гатса.

Она скрещивала клинок с Гатсом как равный воин, та, что могла сказать: «Я тоже хочу шрам, что ты мне дал». И она была женщиной, что могла, когда Гатс отправлялся в свою собственную битву, проводить его словами «иди, пусть даже один».

Не быть защищаемой, а сражаться вместе, прикрывать его спину, провожать его. Это истинная суть человека, какова Каска. Если так, то конец, в котором она становится мечом и поддерживает битву Гатса, для Каски — не жертва, понесённая нехотя. Скорее это именно та сущность, что она всегда желала.

Точка прибытия этого толкования — что это желание возвращается в последней главе.

Каска приносит собственную жизнь — свою жизнь как человека, будущее, что могла бы пройти с Гатсом — всё это. И Од, что должен был вернуться через смерть тела, Ширке удерживает в Драконоборце запретным искусством. В обмен на принесённую жизнь оставшаяся душа приходит к тому, чтобы поселиться в мече.

Как простая женщина, стоять рядом с мужчиной, которого любит, стать его мечом — это желание сбывается буквально. Если она не человек, а меч, то она, даже не в силах из-за травмы взглянуть ему в лицо, может быть рядом с Гатсом.

И её травма по отношению к Гатсу, и собственное доверие Гатса к своему мечу и зависимость от него — оба поддерживают эту гипотезу.

(Замечу: некоторые из тех, кто это читает, могут почувствовать, что «для Каски потерять себя ещё раз — слишком мучительно». Я отвечу на это в лоб позже, в разделе «Это и собственное искупление Каски». Что стать мечом для неё — не утрата достоинства, а искупление, что она сама выбрала — я объясню позже, почему это можно так прочесть.)

──────────────────────

■ Сущность Драконоборца, что мог бы стать сосудом

Можно спросить, возможно ли такое — но если мы допустим, что содержание запретного искусства, что Флора некогда совершила, состояло в том, чтобы изъять Гайзерика из круговорота смерти и привязать его к стороне мира живых, и что его результат — облик Рыцаря-Черепа, что и тысячу лет спустя живёт как призрак в нечеловеческой плоти, то возможность, что оно может состояться, кажется высокой.

Что Ширке, ученица Флоры, придёт к тому, чтобы совершить запретное искусство под принципом перерождения, я считаю в высшей степени вероятным. Это также повторное исполнение запретного искусства, что её наставница Флора некогда совершила над Рыцарем-Черепом.

И Драконоборец, что становится сосудом, через то, что рассекал существования со стороны астрального мира, стал субстанцией, что действует на духовные существования.

И это тоже было так не с самого начала; долгий процесс, в котором Гатс рассекал, изменил простую глыбу железа в сосуд, что может приютить духов.

Есть на деле прецедент, что Ширке приютила мощь огненного духа в Драконоборце, так что можно сказать, что он может содержать духовное тело или существование астрального мира.

И сам факт, что оружие втягивается в область сверхъестественного и меняет свою природу, имеет прецедент в произведении. Когда апостол Рокс втянул своего коня и доспехи и апостолизировался, его копьё тоже изменило свою форму, вместе с ним.

В обряде преображается не одна плоть. И оружие, что носишь, преобразуется в нечто, принадлежащее сверхъестественному.

Драконоборец пошёл обратным путём. Не втянутый в миг в сверхъестественное, а долгий процесс — Гатс, рассекающий существования астрального мира — утончил простую глыбу железа в субстанцию, что может приютить духов. Не дарованный, а сосуд, обретённый через процесс.

Сведём воедино: возникает ситуация, в которой жизнь Каски приносится в жертву через Бехелит, а Од, что должен был вернуться через смерть тела, Ширке удерживает запретным искусством на Драконоборце — таково моё толкование.

──────────────────────

■ Истинно ли это искупление для Каски?

До этого места мы видели, что желание Каски «Я хочу стать мечом» изменилось в природе, от веры к любви, и что его цель была определена на Гатсе. Но знать лишь цель желания ещё недостаточно.

Проблема теперь смещается к этому: форма, в которой это желание сбывается — форма принести себя и стать мечом — истинно ли искупление для Каски, или простая мучительная жертва?

Отсюда я в лоб рассматриваю, что этот конец означает для самой Каски.

──────────────────────

■ Это и собственное искупление Каски

Здесь поднимается естественное эмоциональное возражение. Отбросить собственную жизнь и стать клинком — не слишком ли это мучительное самопожертвование? Каска, что лишь только вернула своё «я», теряет себя ещё раз? Не есть ли это для неё не искупление, а вторая утрата?

Я хочу ответить на это в лоб. Чтобы назвать вывод: внутри этой гипотезы стать мечом для Каски — не простая жертва. Это можно прочесть как душераздирающее искупление, чтобы вернуть то, что она потеряла — «быть рядом с тем, кого любит».

Причина указывает на древнейшее желание Каски. Желание, что она всегда таила, было: я хочу быть рядом с тем человеком, я хочу стать его мечом. «Я хочу быть рядом с ним» лежало в основе, а «я хочу стать мечом» было формой для этого.

Но теперь Каска не может просто быть рядом с Гатсом. Травма Затмения не дозволяет этого. Хотя он именно тот, кто так защищал её, она не может даже взглянуть ему прямо в лицо.

Благодарность, любовь, вина — всё это есть, и всё же травма воздвигла стену между двумя. Быть рядом с ним, как человек, уже невозможно. Это глубочайшая боль, что таит Каска.

Поэтому — меч. Как человек, она уже не может быть рядом с ним. Но как меч — может. Став мечом, она может быть рядом с Гатсом вечно, не разрываемая травмой. Взятая в его руку, сражаясь рядом с ним, защищая его. То, что она потеряла как человек — «быть рядом с ним» — она может вернуть как меч.

И здесь накладывается ещё один смысл. Некогда Каска была женщиной, что могла проводить Гатса, отправлявшегося в свою битву, словами «иди, пусть даже один». Она имела силу чтить его битву и видеть, как его спина удаляется.

Но проводить — это и разлучаться. Всякий раз, когда он шёл на поле боя, Каска была той, кого оставляли.

Но став мечом, она уже не должна провожать его. Её уже не оставляют. Куда бы ни шёл Гатс, на какое бы поле боя, Каска — в его руке. Вместе стоя на поле боя, вместе живя. Не прикрывать его спину, а стать частью Гатса и сражаться как единое с ним. Буквально, поддерживать само существование Гатса. 【Схема 3】

Это последняя точка прибытия — от любви, что провожает, к любви, что вместе.

Это не акт отбросить себя. Это средство, которым Каска, в душераздирающей форме, возвращает желание, что как человек никогда не смогла бы обрести вновь — быть рядом с тем, кого любит, и сражаться вместе. Она не теряет. Она возвращает.

И это конец, что верен Каске. Она не была женщиной, которую лишь защищают. Она была воином, что мог прикрыть спину Гатса, женщиной, что могла мчаться по полю боя вместе с ним.

Поддерживать битву Гатса как меч — это сущность, что она на деле практиковала больше всего. От стороны, что защищают, обратно к стороне, что сражается вместе. Стать мечом — это и возвращение Каски к её собственной самой гордой форме.

Так, внутри этой гипотезы, это не жертва. Желание, что было растоптано и оставлено висеть в воздухе, сбывается, в конце, рядом с тем, кого она любила глубже всего.

──────────────────────

■ Но это должно быть решением, что желала сама Каска

Но здесь давайте поставим оговорку. Стать мечом может быть искуплением лишь в том случае, когда Каска сама выбирает это, собственной волей.

Если она будет сделана мечом в форме, в которой её к этому принуждают, её самоопределение отняв у неё ещё раз, то это не искупление, а лишь второе растаптывание.

Поэтому успех или провал этого конца целиком висит на том, «выбирает» ли Каска. Это абсолютно не должно быть историей, в которой Каска просто израсходована ради одного Гатса.

Женщина, что некогда сказала, что хочет шрам, что дал ей возлюбленный, взяв собственное желание и собственную боль в собственные руки, выбирает это сама.

Не просто сделана кем-то мечом. Она выбирает стать мечом. Лишь с этой волей, впервые, это становится не жертвой, а искуплением.

──────────────────────

■ Расплата той, кого раз за разом оставляли

До этого места мы рассматривали сторону становления мечом как «исполнение желания» Каски. Отсюда мы рассматриваем другую сторону — что это и «расплата её собственной боли».

Это желание не ради одного Гатса. Собственный, душераздирающий мотив Каски лежит там.

То, о чём я хочу попросить вас вспомнить, — прошлое, в котором Каска, с подступающими слезами, проводила Гатса, отправлявшегося в свою собственную битву, словами «ты будешь сражаться в своей собственной битве, не так ли?».

Она имела силу чтить его битву. Но проводить — это и быть оставленной. Она была той, кто сдерживал свои слёзы и видел, как он удаляется.

Годо оставил Гатсу эти слова: не отбрасывай то, что тебе истинно драгоценно. Перевёрнуто это означает, что и Каска была той, кто непрестанно провожал то, что было ей истинно драгоценно, и кого непрестанно оставляли.

И теперь она не может даже взглянуть в лицо Гатсу. Хотя он именно тот, кто так защищал её, травма Затмения не дозволяет ей даже стоять рядом с ним.

Провожать, и быть оставленной. Не в силах видеть его лицо, не в силах даже стоять рядом с ним. Это, прежде чем это боль Гатса, собственная боль Каски.

Если так, то стать мечом — это и выбор, которым Каска собственными руками кладёт конец этой боли. Она уже не должна провожать его. Её уже не оставляют. Даже не в силах видеть его лицо, она может быть рядом с ним. Это, прежде чем это преданность Гатсу, выбор простой женщины, что непрестанно оставляли, собственными руками положить конец собственному одиночеству.

Не исчезнуть ради кого-то. Выбрать собственное желание, собственными руками, в конце. Это другой смысл того, что Каска становится мечом.

──────────────────────

■ Боль того, кто оставил её

До этого места мы рассматривали боль «времени разлуки» со стороны Каски. Отсюда мы рассматриваем ту же боль со стороны Гатса.

Гатс тоже несёт ту же рану, с противоположной стороны. Эти двое несут ту же рану, каждый со своей стороны.

Пламя, что жжёт Гатса, — не только чёрное пламя, что бурлит против Гриффита. Желание ещё раз, рядом с ней, вернуть дни, что он потерял — Каску — тоже жжёт его, с тем же жаром, как сигнальный огонь. Гатс не зверь, что идёт вперёд на одной лишь ненависти. Он единственный человек, что оплакивает то, что потерял, и пытается вернуть это.

Но когда он вернул Каску, Гатс осознаёт. Пока она жива, пока она невредима, этого достаточно — вот чего он желал, отправляясь к Башне Осуждения. Когда Каска была в его руке, он думал, что это всё.

Но он был наивен. Просто держать её в руке не могло стереть годы, в которые он оставлял её. Время, в которое он оставил её одну во тьме, не могло вернуться. За всё время, в которое он блуждал один, за всё время, в которое он оставлял Каску одну, он отдалился от неё.

Каска провожала его и была оставлена. Гатс узнал, что даже вернув её, время, в которое он оставил её, не возвращается. Эти двое несут то же «время разлуки», каждый со своей стороны. Просто держать её в руке, просто вернуть её к своей стороне, не наполняет это время. Время и травма всё ещё растаскивают двоих.

Поэтому — меч. Став мечом, они уже не разлучаются. Ни время, в которое оставляют, ни время, в которое оставляешь, не рождается вновь. Расстояние, над которым страдал Гатс, как «мы отдалились», через то, что она становится мечом, становится нулём.

Гораздо больше, чем держать её в руке. Взять, вместе взмахнуть, стать единым. В форме, что уже никогда не создаёт времени разлуки.

Это искупление, что остаётся этим двоим — слишком жестокое, и всё же душераздирающее.

«Я не хочу быть оставленной» Каски и «Я не хочу больше разлучаться» Гатса разом удовлетворяются, внутри одного и того же меча. Это означает не то, что двое искуплены порознь, а что та же рана двоих смыкается разом, в одном мече.

──────────────────────

■ И это искупление для Гатса, и завершение истории меча

Стать мечом — не одно лишь искупление Каски. Это и завершение истории меча, что есть мужчина Гатс.

Гатс — мужчина, что жил мечом как своим всем. Со времени, когда он мог помнить, он брал меч; он мог доказать себя лишь мечом; он пробивал свой путь мечом. Его жизнь была самим мечом.

И начало этого меча было не любовью. Тот, кто подобрал Гатса — рождённого, павшего под трупом матери на поле боя — был Гамбино, что вёл отряд наёмников.

Гатс чтил его как отца, но то, что было влито в него, было не любовью, а техникой меча, и полем боя. Детским телом ему дали взмахивать взрослым мечом, и со временем он пришёл к тому, чтобы носить оружие, столь массивное, что трудно отпустить.

В начале, где Гатс «брал меч со времени, когда мог помнить», был лишь меч, данный отцом, что не любил его.

Это начало позже вновь всплывает в истории, в неожиданной форме. Когда Гатс собственной рукой сразил Адониса — мальчика королевской крови, что рос, не сумев получить любви отца — он, без сомнения, наложил на тот облик отношения собственного младшего «я» и Гамбино.

Дитя, что не было любимо, несло в себе самом Гамбино всё это время.

Жизнь, что началась с одного лишь меча, данного отцом без любви.

Но величайшей чертой этого мужчины было, что, как бы ни сокрушалось его тело, его сердце никогда не ломалось. В течение долгих лет, с тех пор как он пережил Затмение, проходя через всякий род ада, одно сердце Гатса не ломалось.

Миг, в котором то сердце Гатса наконец сломалось, есть в истории. На острове эльфов, ускользнув от судьбы клейма, Гатс и Каска проводили мирные дни. Воспоминания Каски вернулись, и наконец слабая надежда вошла в поле зрения.

На той вершине Гриффит являет себя. Гатс взмахивает глыбой железа и бросает вызов Гриффиту. Но этот меч вовсе не подействовал. Против Гриффита, что достиг стороны божественного, удар мужчины, что поставил всё на меч, не оставил даже царапины.

И перед его глазами Каску, что он лишь только начал возвращать, унесли. Это было совершенное сокрушение лишь только увиденной надежды.

Это наконец сломало сердце Гатса. Его меч не нанёс ни единого удара, не в силах защитить драгоценнейшее, он пал в глубины отчаяния и заперся в трюме корабля. Сердце, что не ломалось, как бы ни сокрушалось тело, сломалось впервые, когда его меч не достиг и его надежда была сокрушена.

Ему — дрожащую руку протягивая к мечу, исторгая рвоту, рушась — Доспехи Берсерка испытывают: дать тебе мощь? Отдайся гневу, и ты сможешь снова сражаться. Но Гатс отверг это. Он отказался бежать в мощь зверя.

Если так, то то, что нужно концу истории, — чтобы смысл этого сломанного меча ожил вновь.

Наконец, в конце, дать мечу достичь именно того противника, против которого он вовсе не подействовал. И чтобы этот меч был сама Каска, которую он не смог защитить. Женщина, которой меч не смог достичь, которую унесли, которую он не смог защитить — в этот раз становится самим мечом и поселяется в руке Гатса.

Та, кого меч не смог защитить, в этот раз взята как меч, и этим мечом наконец достигает противника, которого некогда не могла достичь. На том самом месте, где меч оказался бессилен, где надежда была сокрушена, смысл меча полностью оживает вновь.

──────────────────────

■ Поддержано словами Годо

Здесь приходят к тому, чтобы считаться слова Годо. Хороший меч, даже если ржавеет и тупится, хранит в своей сердцевине хорошее железо, что никогда не ржавеет. Это философия меча, от старого кузнеца, что выковал меч Гатса и непрестанно взирал на клинок.

Эти слова поддерживают мечи двоих, каждый со своей стороны. 【Схема 4】

Каска была растоптана в Затмении, потеряла своё «я» и долго лежала, ржавея. Её память и её сердце сломаны, она казалась затупившейся. Но в её сердцевине осталось хорошее железо, что никогда не ржавело — желание быть рядом с мужчиной, которого любит, стать его мечом.

Через Затмение, её «я» сломано, проходя одинокие годы, неся травму, одна эта сердцевина не ржавела. Поэтому Каска может стать мечом. Потому что хорошее железо в её сердцевине ещё живо.

И так же обстоит с мечом Гатса. Сокрушённый во всяком аду, не нанеся Гриффиту ни единого удара, его сердце сломалось вместе с ним. Он затупился.

Но сердцевина, чтобы пробивать свой путь мечом, никогда не ржавела. Что он отверг искушение доспехов в трюме, это тоже было потому, что хорошее железо в его сердцевине не заржавело. Поэтому в конце этот меч вознаграждён тем, что приютил Каску.

Оба, даже затупившись, сохранили хорошее железо в своей сердцевине от ржавчины. Так два меча, в конце, становятся единым и завершаются. Желание в сердцевине заржавевшей женщины, и воля в сердцевине сломанного мужчины, остаются вместе внутри одного клинка, разом, как железо, что никогда не ржавеет.

Существование, что он защищал ценой своей жизни, становится мечом. Меч, на который он поставил свою жизнь, становится защищаемым человеком. Этот один клинок ещё раз поддерживает сломанное сердце. Без того, чтобы каждый целился в рай, они могут быть вместе на одном и том же поле боя.

──────────────────────

■ К сомнению: «уже заклеймённая, может ли она быть принесена?»

Здесь сначала поднимается естественное возражение, я думаю. Каска уже заклеймённая в Затмении жертва, а тот, кто однажды стал жертвой, не может быть снова сделан приношением — не так ли?

Но это не выстаивает как возражение. Скорее, наоборот, оно становится усилением.

Точно говоря, Каска не становится жертвой заново. Пережив даже Затмение, действие клейма не исчезло. Гатс и Каска, даже теперь, всё ещё гонимы сверхъестественным как заклеймённые.

На деле Пак в арке «Осуждение», в главе церемонии рождения, размышляет, что пока есть тот, кто несёт клеймо, сверхъестественное притягивается к тому месту, и что, едва заклеймённый уйдёт, и то сверхъестественное может исчезнуть.

Клеймо не кончается тем, что однажды врезано на месте Затмения; оно продолжает действовать, вечно после, как связь, что притягивает сверхъестественное. Это прямое доказательство, в произведении, что клеймо — не одноразовая метка, а длящаяся метка.

То есть: двое не перестали быть жертвами; как выжившие жертвы, они остаются связаны со стороной судьбы и сверхъестественного.

И прецедент этой длительности, ещё раз втянутый в сцену, тоже уже существует в произведении. Обряд Альбиона, по образцу Затмения. Заклеймённые Гатс и Каска были ещё раз втянуты в обрядовую структуру того подражательного Затмения, и даже так они свободно ускользнули от судьбы смерти и выжили.

Так то, что требуется в Затмении Каски, — не «может ли она быть второй раз сделана приношением». Это то, как длящееся состояние выжившей жертвы переворачивается и используется в последней сингулярности.

Каска не делается жертвой заново. Она, что всё это время оставалась жертвой, переворачивает эту жертвенную природу — не в направлении быть отнятой Рукой Бога, а в направлении давания, собственной волей.

──────────────────────

■ К сомнению, что атака не достигнет

Ещё один пункт тревоги. Гриффит взошёл по лестнице причинности, существование на стороне божественного. Физический клинок не может достичь его. Даже если Каска поселится в мече, если он не наносит удара, нет смысла.

На это возражение прецеденты в произведении отвечают довольно сильно.

Клинки, что могут вмешиваться в существование на стороне божественного, безусловно, существуют в произведении. Меч, что держит Рыцарь-Череп, и Драконоборец. Чтобы упорядочить это, вот: Войд, что от Руки Бога, некогда искривил на месте Затмения пространство, чтобы уклониться от удара Рыцаря-Черепа. И Драконоборец — со внутренностями морского бога как посредником, конечно — достиг Слан от Руки Бога.

То есть: сообразно рангу и состоянию противника, удар достигал существования на стороне божественного. Предпосылка, что физическая атака не может достичь стороны божественного, уже рухнула.

──────────────────────

■ Гриффит «не смог» принять тот клинок в лоб

Далее, есть решающий факт.

В битве с Ганишкой Гриффит не принял Меч Резонанса того рыцаря в лоб. Как Войд, он искривил пространство и направил тот единственный удар на Ганишку, и в итоге дал ему изменить природу самого мира.

На потоке истории это выглядит как «постановка, чтобы он рассёк Ганишку и изменил мир». Но прочитанное как расстановка, там более важная информация.

Гриффит не принял тот клинок в лоб. Можно прочесть и так: он не смог принять его.

Он искривил даже пространство, чтобы уклониться от прямого попадания. Это разоблачение слабости: «перед клинком, что достиг стороны божественного, даже Гриффит вынужден уклоняться».

Не то, что он не достигает. Потому что он мог достичь, он уклонился.

──────────────────────

■ И ранг «колеблется»

Есть ещё кусок, что нельзя упустить. Ранг Гриффита не закреплён абсолютно; он может колебаться по его собственной воле и эмоции. Оснований три. Что, когда он ещё раз воплотился в мир живых, то демоническое дитя стало катализатором. Что он и теперь делит тело с Лунным мальчиком. Что, когда Рикерт ударил его по щеке, он принял это. Что в последнем кадре, что начертил изначальный автор, он пролил слёзы.

Мужчина, что у могил товарищей, которых принёс в жертву, объявил, что он явно свободен — почему его грудь вздрагивает, почему он проливает слёзы, перед именно тем, кого использовал и отбросил? Ударенный по щеке, он пробормотал: «Кажется, меня отбросили». Можно прочесть так, что он намеренно принял ту кару.

То, что эти показывают, — что есть те миги, в которых его трансцендентность бахромится волей или эмоцией. То есть: не только клинок, достигший стороны божественного, может «нанести удар», но и со стороны самого Гриффита есть повод, что ранг колеблется и трещина образуется. Со стороны меча, и с его стороны обеих, линия к расплате проходит насквозь.

(Независимо от вопроса, достигает ли клинок физически, само вмешательство Ширке, ведьмы, становится ключом. Я подробно затрону это позже, в разделе «Повторное исполнение Флоры».)

──────────────────────

■ Почему последний удар нельзя уклонить

В этой точке линия, по которой клинок мог бы достичь Гриффита, прошла насквозь трижды. Здесь позвольте мне заметить одно. Физические прецеденты и вмешательство ведьмы, что я упомянул, стоят на показанных в произведении фактах, а то, что я называю отсюда — «почему его нельзя уклонить» — несколько иной природы.

То, что я называю отсюда, — не то, что может быть определено лишь правилами произведения, а сильный вывод, выведенный из психологии Гриффита как персонажа и его расстановки доныне. Меньше твёрдое основание, чем толкование «если так, то линия проходит насквозь». Прошу понести это в этих условиях.

Физический прецедент, вмешательство ведьмы, способность того, кто взмахивает. Но что он мог бы достичь, и что он наносит удар, — две разные вещи.

Гриффит на деле, искривив пространство, уклонился от Меча Резонанса, что достиг стороны божественного. Даже клинок, что мог бы достичь, если его уклонить, — это конец.

Почему же только последний удар нельзя уклонить?

Причина в том, что в тот миг Гриффит становится не в силах использовать божественное искусство «уклонения». То, что связывает его, — не сила извне. Это то, что он сам некогда отбросил. Есть три вещи.

Первое — сам облик Гатса и Каски, ставших единым. Гриффит некогда рассёк этих двоих как жертву и сделал их основанием собственной трансцендентности. Те двое — переступив проклятие Затмения, перевернув причинность — стоят перед ним как меч и мечник, что взмахивает им. Крайний предел человеческой воли, что должен лежать вне принципа божественного, является в облике. На шахматную доску мужчины, что прозревал всё, что властвовал над всем, впервые вставлено нечто непредсказуемое.

Второе — Лунный мальчик. Нынешний Гриффит использует как сосуд тело Лунного мальчика, дитя Гатса и Каски. В сердцевине души того мальчика лежит безусловное томление по его матери. В тот миг, когда он ощущает душу своей матери Каски внутри нисходящего меча, сопротивление поднимается изнутри, через контроль тела. Инстинкт дитя — что его мать не должна быть ранена — связывает божественную плоть на миг и выбрасывает из такта тот интервал, что он должен был уклонить. Это не психология, а кандалы, врезанные в плоть.

Третье — сам мужчина Гатс. Гриффит был мужчиной, что мог идти вперёд, не двинув ни единой бровью, через трупы бесчисленных товарищей. Но один лишь Гатс был иным. То единственное исключение — что один лишь он заставил Гриффита забыть его мечту, удержал его, и над чьей утратой он погрузился в самоотречение. Для Гриффита Гатс — сама человеческая слабость, что приводит его божественную мечту в беспорядок. Тот мужчина теперь приходит сразить его. Облик двоих, ставших единым. Голос его дитя, кричащий изнутри. И взгляд мужчины, что заставил его забыть мечту.

Эти три вставлены Гриффиту разом, в тот миг, когда глыба железа опускается. В тот миг Гриффит осознаёт: он уже не бог, а оттянут назад в единственного, несовершенного человека, что был в том Золотом веке, вместе с Гатсом и Каской.

Милость бога — мощь направлять причинность. Искусство уклонения — одно из них. Но в тот миг, когда он падает в человека, это искусство не может быть использовано. Клинок, что он мог уклонить, пока оставался богом, он уже не может уклонить в тот миг, когда возвращается в человека.

И то, что роняет его в человека, — не атака извне. Это узы тех двоих, что он рассёк ради своей трансцендентности; то дитя, что он использовал для воплощения; тот друг, что он пытался забыть.

Сама человечность, что Гриффит отбросил, связывает его в конце и даёт клинку достичь. Не то, что клинок может достичь. А то, что Гриффит не может уклониться. Отброшенные, от мужчины, что отбросил их, отнимают божественное искусство.

──────────────────────

■ Что рассекает этот удар?

Давайте здесь проясним, что рассекает последний удар.

Это не просто удар, что убивает плоть Гриффита. Нынешний Гриффит использует как сосуд тело Лунного мальчика, дитя Гатса и Каски. Если так, то просто рассечь ту плоть означало бы рассечь собственное дитя.

Так этот удар — не клинок, чтобы убить, а клинок, чтобы рассечь. Удар, чтобы рассечь слияние Фемто и Лунного мальчика.

Драконоборец, с Каской, поселившейся в нём, не убивает Фемто, а рассекает шов воплощения между Фемто и Лунным мальчиком. Гатс сражает своего врага и спасает своё дитя разом. Каска, как мать, возвращает своё дитя из недр меча.

Это связано и с тем, как Меч Резонанса в битве с Ганишкой рассёк границу и изменил мир. То, что творит клинок, достигший стороны божественного, — не простая резня, а рассечение связи или границы.

Давайте здесь проясним одно — сам смысл самой расплаты.

Этот удар не целит физически стереть существование, что есть Гриффит. Исчезает ли полностью Рука Бога, что достигла стороны божественного, лишь потому что её плоть рассечена — это нельзя определить из того, что показало произведение.

Но это хорошо так. Суть этой расплаты лежит не в том, чтобы разрушить самого Гриффита. Она в состоянии, в котором Гатс и Гриффит уже не вмешиваются друг в друга — в рассечении уз.

И здесь приходит к тому, чтобы считаться сущность Лунного мальчика.

Лунный мальчик — не существование одного лишь мира живых. Обычно он является в мире живых, как невинный мальчик. Но он стал сосудом воплощения Гриффита и делит тело с Гриффитом на стороне божественного.

Хотя не так глубоко в астральном мире, как Флора, он склоняется к миру живых, в то же время, конечно, вмешиваясь в астральное — существование промежутка.

Это не случайность. Лунный мальчик — именно дитя Гатса и Каски — тех, что стоят в промежутке. Промежуток наследуется, как кровь.

Эта сущность становится решающей. Драконоборец, с Каской, поселившейся в нём, — клинок, что несёт сущность астрального мира. Против чисто живомирной плоти этот астральный клинок не имел бы смысла.

Но именно потому что Лунный мальчик — существование, что охватывает промежуток мира живых и астрального, этот клинок может рассечь слияние Лунного мальчика и Гриффита — связанное на стороне астрального мира.

Рассечь слияние Лунного мальчика означает вырвать Гриффита из сосуда, что есть его собственное дитя.

Потеряв свой сосуд, Гриффит уже не таит тела, чтобы стоять перед Гатсом.

Даже если он, как Рука Бога, остаётся где-то в причинности, точка, в которой Гатс и Гриффит пересекаются внутри истории друг друга — она исчезает.

Расплата «Берсерка» — не простое повествование о поединке. Не выиграть, или проиграть, а каждый выпадает из истории другого. Узы, рассечены. Это и есть то, что истинная расплата, в этой истории, есть.

Лунный мальчик — сосуд Гриффита, и в то же время последняя точка, что связывает Гатса и Гриффита вместе. Рассечь слияние того дитя промежутка означает спасти то дитя, и в то же время, рассечь узы с Гриффитом. Один клинок свершает спасение дитя и расплату, разом.

Принесённая мать становится клинком, и этот клинок вырывает её дитя из промежутка, а затем рассекает узы с заклятым врагом.

Желание становится мечом и дарует другое желание — вернуть её дитя.

──────────────────────

■ Полный переворот катастрофы

Здесь всё переворачивается.

Гриффит некогда растоптал того, кого заставили забыть его мечту, и ту, что желала стать мечом, и превзошёл себя. И он уклонился, не приняв в лоб, от клинка, что достигает стороны божественного. Эти две вещи, что он «сделал в прошлом», возвращаются к нему самому в конце.

Тот, кто вручает ему его конец, в конце, — клинок, в котором поселяется женщина, что он растоптал — что некогда желала стать его мечом. И клинок, подобно Мечу Резонанса, что он некогда уклонил, в этот раз он не может уклонить. Потому что этот клинок взмахивается мужчиной того же промежутка, искусством, утончённым через бесчисленные ночи.

Растоптанное желание сбывается в руке того, у кого оно было отнято, а уклонённый клинок возвращается через руку тех, что были отброшены. Нет большего переворота, чем этот, я думаю.

──────────────────────

■ Что переписала новейшая глава — переопределение как «того, что с той же стороны»

Тот, кто в конце упорядочивает всё, — не бог, не чудо, не мощь Бехелита. Ключ, чтобы расшифровать это, лежит в новейшей главе.

В новейшей главе была показана некая истина, что затрагивает происхождение главного героя. Я оставлю детали несказанными, но чтобы назвать лишь суть: переписывание структуры произошло, в котором два существования, долго изображённые как «противоположности», в истине были «того же промежутка».

Свет и тьма. Крыло и меч. Избранный, и отброшенный. Двое, изображённые тридцать пять лет как совершенно противоположные, оказались, в основе, теми, кто таит ту же сущность. Переупорядочение самого определения, мерой из числа величайших в серии.

──────────────────────

■ Это разоблачение не обращает усилие в ничто

Этот род разоблачения «в истине особое происхождение» может, шаг неверный, обратить в ничто всё, что построено. Если это станет «в конце он от рождения был особым», то жизнь из крови и грязи, что пролил главный герой, грозит стать бессмысленной.

Но моё толкование — прямая противоположность. Это разоблачение, далёкое от того, чтобы обратить усилие в ничто, скорее даёт тому, что построено, смысл превыше всякого иного.

Почему я могу это сказать? Ключ — смотреть на «происхождение» и «процесс» порознь.

──────────────────────

■ Происхождение — не более чем «предпосылка»

То разоблачённое особое происхождение — общее для двоих. То есть: оно не станет различием, что разделяет их. То, что даёт происхождение, — не более чем «предпосылка» — квалификация лишь для того, чтобы быть связанным с той особой областью мира.

Квалификация — не сама мощь. Существование, что лишь от рождения таит ту предпосылку, — не более чем «тот, кто не может принадлежать никакой стороне». Происхождение решает лишь старт; как далеко оттуда можно зайти, оно не гарантирует ничего.

──────────────────────

■ Мощь обретается лишь через «процесс»

Что же тогда разделило двоих? Не предпосылка, а процесс.

Один мужчина собственной рукой выковал всю ту мощь. Тело, что может схватиться с нечеловеческим врагом. Оружие, что в конце бесчисленных взмахов приходит само достичь области за пределами человеческого понимания.

Ничто из этого не было дано кем-то. Это утончённые достижения, не пропустившие ни единой ночи — боль, линию смерти, поражение. Не оружие, что особое с самого начала; через достижение рассекать особое, простую глыбу железа утончить до ранга за пределами человеческой области.

Другой мужчина, принеся своих товарищей, дал своей мощи быть данной другими. Ценой крови своих товарищей он лишь принял тот ранг. Это нечто дарованное, статус, гарантированный системой, не нечто, что он строил шаг за шагом.

──────────────────────

■ В тот миг, когда они становятся той же стороной, остаётся лишь процесс

Это сердцевина этого возврата. В тот миг, когда двое переклассифицированы как «та же сторона», переменная происхождения как предпосылки сокращается, исчезает. Потому что оба таят ту квалификацию.

Тогда переменная, что разделяет успех и провал, остаётся лишь одна. Накопленное различие. И это накопление лишь на одной стороне. Тот, кто лишь в одном рывке восшёл, не имеет процесса. Один лишь тот, кто непрестанно утончает, каждую ночь, имеет процесс.

Квалификация решается рождением. Мощь обретается лишь через процесс. Тот, кто обрёл её через жертвоприношение, достигаем тем, кто каждую ночь утончает её.

И это переопределение как «того, что с той же стороны» тоже точно сцепляется со словами Рыцаря-Черепа, о чём позже.

Тот, кто может коснуться Сокола, — лишь тот, кто, как он, вне истории. Что Гатс оказался тем, кто того же промежутка, что Сокол, означает и то, что Гатс на уровне происхождения таит квалификацию коснуться Сокола.

Не только то, что он побеждает через процесс. С самого начала он стоял на стороне, что может коснуться Сокола.

Это вывод, что я принял из этого возврата.

──────────────────────

■ Тот, кто в конце кончает это, — выкованные им самим техника и глыба железа

Толкование доныне сливается в единственный образ. Тот, кто в конце упорядочивает всё, — не бог, не чудо, не мощь Бехелита. Это глыба железа, что Гатс выковал сам, через бесчисленные взмахи, и техника, утончённая через бесчисленные ночи.

Не сила, дарованная свыше. Не происхождение, унаследованное от рождения. Тело, что он закалял, изранивая его. Меч, что он утончал, каждую ночь. Этими, и лишь этими, он наносит удар по божественному.

Тот, кто переступает причинность, не бог, и не тот, кто был особым от рождения. Это мужчина, что шёл вперёд, накапливая, кусок за куском, утончая собственными руками. И этот меч, в конце, вознаграждён тем, что приютил Каску.

──────────────────────

■ Он смыкается не как круг, а как спираль

До этого места мы выстраивали логику Затмения Каски. Но есть ещё нечто, что лежит за её пределами. Не просто что эти двое искуплены, а вопрос самой структуры, в которой эта история смыкается.

Здесь я возвращаюсь к третьему пункту, что назвал в начале. Не круг, а спираль.

Почти то же самое уже однажды случилось, тысячу лет назад.

Ведьма Флора совершила запретное искусство и удержала душу мертвеца в мире живых. Её результат — Рыцарь-Череп. Эта личность Рыцаря-Черепа сильно намекается в произведении. Гайзерик, тот завоеватель-король, что тысячу лет назад правил континентом. Мужчина, что Слан, от Руки Бога, зовёт «королём», что Зодд зовёт «тем, кто тысячу лет сопротивлялся нам».

Тысячу лет назад случилось Затмение, в котором Войд переродился в Руку Бога. В том Затмении завоеватель-король Гайзерик был сделан жертвой, нося Доспехи Берсерка. Вишнёвая жрица, его возлюбленная, умерла. И сам Гайзерик тоже умер.

Но он не вернулся в круговорот перерождения. Флора совершила запретное искусство, чтобы удержать его умершую душу в мире живых. Так родился Рыцарь-Череп — призрак, что тысячу лет спустя ещё живёт в нечеловеческой плоти.

──────────────────────

■ То, что произойдёт теперь, — повторение этого

И что произойдёт в Затмении Каски — почти то же самое.

Запретное искусство Флоры, что удержало душу Гайзерика. Его повторное исполнение — это то, что совершит Ширке, ученица Флоры. Душа Каски, что должна вернуться через смерть тела, удерживается в Драконоборце запретным искусством Ширке.

Тот же состав. Ведьма, что совершает запретное искусство (Флора → Ширке). Носящий доспехи, что сделан жертвой (Гайзерик → Каска). Душа, что удержана в мире живых (Гайзерик → Каска).

Но один лишь конец смещается, на одну зарубку.

──────────────────────

■ Почему она может вмешаться — ключ «того, кто вне истории»

Здесь поднимается вопрос. Запретное искусство Ширке — может ли оно вмешаться в Затмение, в место, которым властвует Рука Бога?

На это отвечает сам Рыцарь-Череп. Слова, которыми Рыцарь-Череп определил Ширке. Тот, кто может коснуться Сокола, — лишь тот, кто, как он, вне истории.

Ширке — ведьма, та, что на вмешивающейся стороне, вне истории, способная коснуться Сокола. Это не помеха её роли. Скорее это её роль. Ширке не на стороне, что превосходит себя через принесение жертвы, а на действующей стороне, что протягивается извне, в само Затмение.

И тысячу лет назад была Флора. Флора тоже совершила запретное искусство, вмешавшись в Затмение, и удержала душу Гайзерика. Ширке, наследуя то же искусство, ещё раз вмешивается в Затмение.

──────────────────────

■ Те двое, что тысячу лет назад не могли сражаться бок о бок, здесь впервые стоят бок о бок

И что разделяет круг и спираль — присутствие Рыцаря-Черепа.

Тысячу лет назад Рыцарь-Череп ещё не существовал. Далеко не так — он существование, что «родилось» в том Затмении. Как результат запретного искусства Флоры.

То есть: тысячу лет назад Флора совершила запретное искусство совершенно одна, без прецедента, без того, кто направил бы её, без мощи нарушить правило Руки Бога. Поэтому, без замысла сосуда, Гайзерик стал призраком.

Затмение — обряд, которым полностью властвует Рука Бога. Запретное искусство, совершённое внутри того порядка, в изоляции, могло родить лишь призрака. Но в этот раз есть тот Рыцарь-Череп. Он не простой зритель.

Он мужчина, что ясно противостоит Руке Бога, зовущий себя «тем, кто сопротивляется пяти ангелам», «тем, кто тысячу лет сопротивлялся нам», и тысячу лет целящийся в явление Руки Бога. Затмение — место того явления Руки Бога. То, чего он ждал тысячу лет, — именно этот миг, и ничто иное.

И он уже, однажды, изменил сам мир. Мечом Резонанса он рассёк измерение и нанёс удар Фемто. Тот клинок в итоге рассёк Ганишку надвое, слил мир живых и астральный, родил хаотический мир. Его единственный взмах таит мощь изменить сам мир в основе.

Тот мужчина стоит на месте Затмения Каски, противостоя Руке Бога. Мечом Резонанса он нарушает порядок Затмения, которым должна властвовать Рука Бога. Это играет решающую роль.

И что Рыцарь-Череп может нарушить правило Руки Бога, сначала имеет прямой прецедент. Именно Затмение Гриффита, и ничто иное.

В том Затмении Отряд Сокола был принесён в жертву. Жертва Затмения, внутри обряда, которым властвует Рука Бога, не может ускользнуть. Это правило произведения. Но даже так Рыцарь-Череп ворвался в то место и вынес ту жертву, что не должна ускользнуть — Гатса и Каску — дав им бежать из Затмения. Он собственной рукой создал тот результат, что не должен существовать: выжившую жертву.

Как это необычайно, сами апостолы свидетельствуют. Позже даже Ганишка пробормотал перед заклеймённым Гатсом: «Есть выжившая жертва». Даже со стороны апостола, жертва, что выдержала Затмение, — поразительное исключение.

И эта одна точка — «выжил» — тоже связана с другим пророчеством. Некогда Зодд Бессмертный сказал Гатсу, когда он ещё был в Отряде Сокола: «Если ты существование, что можно назвать „истинным другом“ Гриффита, то запомни это. Когда амбиция этого мужчины погибнет, неотвратимая смерть низойдёт на тебя».

Неотвратимая смерть. В причинности Гатс должен был умереть в Затмении. Но вмешательство Рыцаря-Черепа нарушило ту судьбу. Гатс выдержал смерть, что предрёк Зодд.

Поэтому Зодд, позже при встрече на холме мечей, сказал Гатсу: «Хорошо сделано, сопротивлялся моему пророчеству и выжил. Я рад, парень».

То есть: то, что Рыцарь-Череп нарушил в Затмении, — не одна-единственная жизнь. Это сама судьба, что должна быть решена — судьба, что предрёк апостол, чему изумился апостол. Он собственной рукой нарушил решённую судьбу смерти внутри Затмения, которым властвует Рука Бога. И тот, кого он тогда спас, — именно Гатс и Каска, и никто иной.

Тысячу лет назад Флора могла лишь в изоляции, внутри шахматной доски под правилом Руки Бога, совершить запретное искусство. Но в этот раз Рыцарь-Череп берёт на себя Руку Бога, нарушает её правило. В рождённом там промежутке Ширке совершает запретное искусство, Каска становится мечом, а Гатс может взмахнуть им.

Рыцарь-Череп не просто видит до конца. Тот, кто тысячу лет назад стал призраком без сосуда, в этот раз сам действует на мир, нарушает правило Руки Бога, и собственной рукой нарушает то место, где двое последующих могут выбрать спираль.

──────────────────────

■ Тот, кто куёт меч, и тот, кто взмахивает им

Эти три различия. Владелец Бехелита, тот запускающий. Сосуд, вместилище души. И существование Рыцаря-Черепа. Лишь когда эти три собраны, круг обращается в спираль.

Без сосуда душа, оставленная в мире живых, может стать лишь блуждающим призраком. Как Рыцарь-Череп, тысячу лет назад. Но есть сосуд, и запретное искусство, что вмещает душу в тот сосуд, и клинок, что нарушает промежуток, дающий запретному искусству состояться. Поэтому та душа может поселиться как меч. Не блуждая, а в руке того, кого она любит.

То же запретное искусство, через присутствие или отсутствие этих трёх, меняет свою цель. Простая призрачная кость, или меч Гатса. Это решающая развилка круга и спирали.

──────────────────────

■ Причинность — не круг, а спираль

И эта структура «призрак плюс сосуд» глубже поддерживает развилку круга и спирали.

Рыцарь-Череп продолжает блуждать как призрак в мире живых. Потеряв свою возлюбленную, Вишнёвую жрицу, он совершенно один, продолжает сопротивляться судьбе.

Никто не может быть с ним. Это круг тысячу лет назад. Призрак, блуждает, один.

Каска тоже тот же призрак. Но что решающе иное — присутствие сосуда, и руки, что держит её сосуд, там.

Тот меч, в котором поселяется ставшая призраком Каска, держит Гатс. Она не блуждает. Она в руке мужчины, которого любит. Будучи той же «призрачной» структурой, Рыцарь-Череп блуждает один, а Каска в руке того, кого любит.

Структура та же. Один лишь конец смещается на зарубку. Это глубочайшая форма того, что «не круг, а спираль».

Гайзерик, потеряв Вишнёвую жрицу, тысячу лет назад блуждал один. Каска становится призраком, что держим в руке мужчины, которого любит. Тот же призрак, поселившийся в том же сосуде, от одиночества круга смещается к взаимной прислонённости спирали.

──────────────────────

■ И на месте Затмения собираются все игроки

Ещё одно — что это происходит как Затмение, таит важный смысл. Затмение — обряд явления Руки Бога. Так на том месте собираются пять членов Руки Бога — Войд, Слан, Убик, Конрад, Фемто (Гриффит).

Гатс некогда, однажды, сопротивлялся «неотвратимой смерти», что предрёк Зодд. Благодаря помощи Рыцаря-Черепа. Против той судьбы, что должна быть решена, он выжил.

Это прямо связано с делом круга и спирали. Флора возвещает: те дети, возможно, не выберут тот же путь, что в прошлом — не круг, а спираль. Зодд признаёт, что та решённая смерть была оспорена. Ведьма и апостол, два совершенно разных положения, каждый в своей форме показывают одно и то же. То есть, что Гатс — тот, кто собственной рукой сопротивляется судьбе, поставленной перед ним.

Если так, то и в последней расплате Гатс не кончит так, как желает причинность. Гатс ещё раз сопротивляется предречённой гибели. Впервые, благодаря вмешательству Рыцаря-Черепа. А во второй раз, благодаря тому, что Рыцарь-Череп ещё раз нарушает правило Руки Бога, Каска становится мечом, Гатс взмахивает им.

Тот мужчина, что некогда сопротивлялся причинности, в конце ещё раз сопротивляется причинности. Это и есть смысл того, что «он смыкается не как круг, а как спираль».

И Рыцарь-Череп — тот, кто родился в Затмении тысячу лет назад, и с тех пор целится в явление Руки Бога — тоже таит причину явиться на этом месте.

То есть: на месте Затмения Каски собираются все игроки. Гатс. Каска. Ширке. Исидро. Гриффит. Рука Бога. И Рыцарь-Череп, и, весьма вероятно, Флора.

И среди игроков, что собираются там, есть ещё один мужчина, что нельзя упустить. Азан.

Азан некогда был в мирском рыцарском ордене, предан теми, кого должен был защищать, и из той боли отбросил свой меч, дал священную клятву. Но предательство дважды настигло этого мужчину, что мнил, что уже отрёкся от мира.

Альбион, тот обряд, по образцу Затмения. Там он был ещё раз предан учением и товарищами, что должен был защищать.

Не однажды, а дважды, предан тем, что должен был защищать. Это круг, что несёт Азан.

Тот мужчина теперь стоит на месте Затмения, как один из отряда Гатса. Стоит на месте третьего предательства.

Если бы это был круг, Азан был бы предан ещё раз. Преданный тем, что должен защищать, лишь накапливая боль. Это смысл прочерчивания того же круга. Но Затмение — место, что смыкается не как круг, а смещается как спираль.

Здесь то, что защищает Азан, — ни бог, ни церковь. Это женщина, что стала мечом, и мужчина, что взмахивает им.

Те двое связаны не предательством, а тем, что вручают друг другу жизни — это он стоит на стороне, что видит до конца.

Тот мужчина, что дважды был предан, в третий раз видит не предательство, а свершение. Круг Азана тоже, в этой единственной точке, смещается в спираль.

Там две расплаты происходят одновременно. Та расплата, что зрела двадцать с лишним лет, между Гатсом и Гриффитом. И та расплата, что зрела тысячу лет, между Рыцарем-Черепом и Флорой, и Рукой Бога.

Тот мужчина, что тысячу лет назад не смог затаить сосуд, мог стать лишь призраком, перед своим заклятым врагом — а в то же время та душа, что обрела сосуд, становится мечом, поселяется в руке того, кого любит. Тот конец, которого прошлый рыцарь не смог достичь, Гатс и Каска достигают.

Это смысл того, что «не круг, а спираль». Если бы это был круг, то и Гатс, как Гайзерик, лишь как призрак, несущий утрату, продолжал бы сражаться и кончил бы. Но если это спираль, он не возвращается на ту же ось. Он смещается на зарубку. Благодаря тем различиям, благодаря сосуду под ними.

──────────────────────

■ Три решающих различия в сравнении с тысячей лет назад

Прочерчивая ту же структуру, результат смещается на зарубку. То, что рождает это, — три различия между тысячей лет назад и теперь.

Первое — владелец Бехелита. Тысячу лет назад, тот, кто был в центре Затмения, — Рука Бога на стороне перерождения, весьма вероятно Войд. В этот раз тот, кто держит Бехелит, чьё отчаяние запускает Затмение, — Каска.

Второе — присутствие или отсутствие «сосуда», что может приютить душу. Тысячу лет назад не было такого сосуда. Поэтому душа Гайзерика, оставленная в мире живых, не затаив сосуда, чтобы поселиться, могла лишь как Рыцарь-Череп, чистая кость, блуждать тысячу лет.

В этот раз есть тот сосуд. Субстанция, что может вместить астральное существование — Драконоборец. Тот меч, процесс рассекания Гатса изменил его из простой глыбы железа в сосуд, что может приютить призрака.

И третье — наибольшее. Само присутствие Рыцаря-Черепа. Тысячу лет назад Рыцаря-Черепа ещё не было. Далеко не так — он существование, что «родилось» в том Затмении. Как результат запретного искусства Флоры.

То есть: тысячу лет назад Флора совершила запретное искусство совершенно одна, без прецедента, без того, кто направил бы её, без мощи нарушить правило Руки Бога. Поэтому, без замысла сосуда, Гайзерик стал призраком.

Затмение — обряд, которым полностью властвует Рука Бога. Запретное искусство, совершённое внутри того порядка, в изоляции, могло родить лишь призрака. Но в этот раз есть тот Рыцарь-Череп. Он не простой зритель.

Три различия. Владелец Бехелита, тот запускающий. Сосуд, вместилище души. И существование Рыцаря-Черепа. Лишь когда эти три собраны, круг обращается в спираль.

То же запретное искусство, через присутствие или отсутствие этих трёх, меняет свою цель. Простая призрачная кость, или меч Гатса. Это решающая развилка круга и спирали.

──────────────────────

■ Вместить Од в сосуд — не есть преступление против запретного искусства

Здесь, возможно, кто-то затаит возражение. Привязать душу к субстанции, к мечу — не есть ли это чрезмерное расширение, что заходит дальше запретного искусства Флоры?

Но если упорядочить его порядок, это не составляет преступления.

Сначала вот что я хочу прояснить. Сама вещь «вместить нечто духовное в сосуд, в оружие» — не запретное искусство.

В произведении есть ясный прецедент. Сцена, где Ширке вместила мощь огненного духа в Драконоборец и выпустила рассекающий удар, окутанный пламенем.

Это не было изображено как запретное искусство. Это искусство, что лежит внутри области правомерной магии, используемое правомерной ученицей Флоры.

Отсюда работает обратное рассуждение. Если «вместить духовное существование в субстанцию» само есть запретное искусство, то Ширке уже совершала запретное искусство в тот момент вливания огненного духа. Но это не было так изображено. То есть: сам акт вместить нечто духовное в сосуд — не запретное искусство.

Что же тогда запретное искусство Флоры?

Здесь сущность Рыцаря-Черепа даёт ответ. Он зовёт себя «призраком». Он не живое существование. И Доспехи Берсерка, если носить их постоянно, приносят своему носителю смерть — это ясно сказано в произведении.

Но даже так Рыцарь-Череп жил тысячу лет. Это означает, что он не «живое, что продлило свой срок». Эта линия продления срока здесь сокрушается. Он мертвец.

Далее, есть решающее изображение. Пак ощущает от Рыцаря-Черепа дух, схожий с эльфом. Эльф — то есть существование, что не принадлежит человеческой области, а астральному миру.

Рыцарь-Череп ни человек, ни апостол. Он призрак, стоящий к стороне астрального мира.

Наложив эти, можно сузить содержание запретного искусства Флоры. Это не «приколоть душу к субстанции».

Изъять Од, что потерял свою плоть, из принципа перерождения и оставить в мире живых как призрака, стоящего к астральному. Это и есть запретное искусство, что она совершила.

Это различение решающе.

Поселиться в субстанции — не запретное искусство (есть прецедент вливания души). Изъять душу из перерождения — запретное искусство (есть результат, Рыцарь-Череп). Эти два — вещи разных уровней.

──────────────────────

■ Каска, как житель астрального мира, делает меч своим сосудом

Применив это различение к Каске, образ конца становится точнее.

Каску не приколют к субстанции меча.

Ширке, используя запретное искусство той же линии, что Флора, изымает Од Каски из перерождения.

Каска, потеряв свою плоть, становится — как Рыцарь-Череп — призраком, стоящим к астральному миру.

И ставшая призраком Каска выбирает Драконоборец как окно, как сосуд, чтобы взаимодействовать с миром живых.

Здесь две структуры полностью соответствуют.

Рыцарь-Череп — призрак Гайзерика, оставленный в мире живых.

Каска — призрак, оставленный в мире живых, с Драконоборцем как её сосудом.

Часть вместить нечто духовное в сосуд — правомерная магия (прецедент вливания души).

Часть изъять душу из перерождения — запретное искусство (прецедент Рыцаря-Черепа).

Благодаря этому разделению труда то, что Каска становится мечом, состоится не как расширение правил произведения, а как комбинация двух уже показанных прецедентов.

──────────────────────

■ Та же структура разделяет круг и спираль

И эта структура «призрак плюс сосуд» глубже поддерживает развилку круга и спирали.

Рыцарь-Череп продолжает блуждать как призрак в мире живых. Потеряв свою возлюбленную, Вишнёвую жрицу, он совершенно один, продолжает сопротивляться судьбе.

Никто не может быть с ним. Это круг тысячу лет назад. Призрак, блуждает, один.

Каска тоже тот же призрак. Но что решающе иное — присутствие сосуда, и руки, что держит её сосуд, там.

Тот меч, в котором поселяется ставшая призраком Каска, держит Гатс. Она не блуждает. Она в руке мужчины, которого любит. Будучи той же «призрачной» структурой, Рыцарь-Череп блуждает один, а Каска в руке того, кого любит.

Структура та же. Один лишь конец смещается на зарубку. Это глубочайшая форма того, что «не круг, а спираль».

Не только присутствие или отсутствие сосуда. Душа становится призраком и поселяется в сосуде — та душа достигает цели, смещённой на зарубку: не одинокого блуждания, а руки того, кого любит.

Призрак Гайзерика, потеряв Вишнёвую жрицу, тысячу лет назад блуждал один. Каска становится призраком, что держим в руке мужчины, которого любит. Тот же призрак, поселившийся в том же сосуде, от одиночества круга смещается к взаимной прислонённости спирали.

──────────────────────

■ Всё сходится в единственную «сингулярность»

До этого места мы выстроили многие элементы. Происхождение Гатса. Те двое заклеймённых. Драконоборец, что становится сосудом. Решение Каски. Ведьма Ширке. И существование Рыцаря-Черепа.

Всё это собирается в единственную точку Затмения Каски. И то, что тогда происходит, Рыцарь-Череп в произведении лишь однажды выражает неким словом.

«Сингулярность».

(※ Понятие «сингулярность» появляется в 18-м томе, в арке «Осуждение», главе «Церемония рождения», в «Пути демона (2)», в диалоге Гатса и Рыцаря-Черепа по дороге к Альбиону. Насколько я вижу, это слово используется в произведении лишь в этом одном месте.)

Сингулярность — особая точка, в которой общий закон и регулярность перестают применяться. Исключительное состояние, в котором обычное правило не действует. Оно указывает на ту развилку — в той единственной точке всё разом меняется.

В том диалоге Рыцарь-Череп говорит так: ты, возможно, не тень, отражённая на поверхности воды, а рыба, что заставляет поверхность воды пойти рябью.

Обычное существование — не более чем тень, отражённая на той поверхности воды, что есть принцип мира. Существование, что лишь движется так, как решено, следуя причинности. Но тот, кто может стать сингулярностью, не тень. Он, возможно, рыба, что заставляет саму поверхность воды пойти рябью. Существование не на стороне, что отражается принципом, а на стороне, что сотрясает сам принцип.

Всё, что я излагаю здесь, связано с этой единственной точкой.

Что Гатс даёт своему клинку достичь Гриффита на стороне божественного. Что он сопротивляется той решённой судьбе смерти. Что жертва остаётся как меч. Что круг смещается в спираль. Эти — то, что тень, отражённая на той поверхности воды, что есть принцип мира, никогда не смогла бы родить. Тот, кто следует принципу, может лишь кончить так, как принцип велит.

Но в сингулярности тот принцип перестаёт применяться.

И сингулярность не рождается из единственного фактора. Происхождение Гатса. Те двое заклеймённых, стоящих в промежутке. Тот сосуд, что может вместить призрака. Воля той Каски, что приносит себя. Та Ширке, что совершает запретное искусство. Тот Рыцарь-Череп, что нарушает правило Руки Бога. Всё это собирается в единственную точку Затмения, одновременно. Та концентрация рождает сингулярность, в которой обычное правило не применяется.

Поэтому этот конец может состояться. Каждый единственный элемент, даже элемент, что один был бы отвергнут как «невозможный», в сингулярности, где они сходятся в единственную точку — там невозможное может произойти.

Рыцарь-Череп уже назвал это, давным-давно. Ты, возможно, рыба, что заставляет поверхность воды пойти рябью.

Гатс и Каска, не тени, отражённые на принципе мира, а рыбы, что заставляют сам принцип пойти рябью, стоят в том обновлённом Затмении. Рождённая там сингулярность делает возможным спиральный, а не круговой конец.

Здесь позвольте мне заметить одно. Сингулярность, что я только что описал, от начала и до конца — сингулярность как событие внутри произведения. Исключительная точка, где воля сопротивляться причинности собирается в одном месте, и принцип мира смещается.

Но это слово «сингулярность» таит ещё один слой. Когда все расплаты, и то, как смыкается мир, увидены до конца, эта сингулярность явит себя как нечто, превосходящее единственное событие внутри произведения — как то место, где та структура, что «Берсерк» непрестанно изображает, сходится в единственной точке.

Насколько велик этот второй слой истинно, я вернусь к нему в конце, в его величайшей форме. Здесь я лишь стою у его входа.

──────────────────────

■ Вывод

Каска остаётся не как костяной призрак, а как меч. Те двое достигают спирального, а не кругового конца — в отличие от того конца тысячу лет назад, где тот Рыцарь-Череп потерял возлюбленную и мог стать лишь призраком.

И это конец «Берсерка», что я прочёл.

──────────────────────

■ И как смыкается мир — два клинка переворачивают мир

До этого места мы прочли то, что происходит в Затмении Каски. Но у этого прочтения есть ещё нечто, заходящее дальше его. После расплаты. Дело того, как кончается сама история.

Но здесь есть важная проблема, что я должен прояснить сначала.

Допустим, Гриффит побеждён — где гарантия, что тот изменённый мир вернётся в исходное?

Тот, кто изменил этот мир в мир слияния мира живых и астрального, кишащий монстрами, — не Гриффит. Это тот удар — тот, в котором Меч Резонанса Рыцаря-Черепа рассёк Ганишку надвое.

Если так, то победить Гриффита, хотя это месть, не ведёт прямо к тому, чтобы вернуть тот изменённый мир в исходное.

Но здесь есть соответствие, что легко упустить.

Ганишка — не простой апостол. Он перерождённое существование, перешедшее через искусственный бехелит — отбросив тело принца Ганишки, однажды умерев в демоническом чреве, переродившись как нечеловеческий монстр. Когда то перерождённое существование было рассечено Мечом Резонанса, мир перевернулся, мир живых и астральный слились.

И Гриффит тоже перерождённое существование. Некогда став Рукой Бога Фемто, перейдя в мир живых через то демоническое дитя как катализатор, теперь использует тело Лунного мальчика как свой сосуд. Совершенно как Ганишка — «существование, что некогда стало нечеловеческим и ещё раз переродилось в мир живых».

Если так, то единственная линия проходит насквозь.

Когда Меч Резонанса рассёк Ганишку, перерождённое существование, мир перевернулся. Тогда, перерождённое существование — тот же Гриффит — рассечённое клинком той же природы, как Меч Резонанса, заставит тот перевёрнутый мир перевернуться ещё раз, вернуться в исходное.

Гарантия возвращения мира лежит не в самой смерти Гриффита. Она в самой природе того удара — рассечь перерождённое существование клинком ранга, что переворачивает мир.

──────────────────────

■ И Гриффит глубже Ганишки

Здесь поднимается естественный вопрос. Ганишка на деле был рассечён Мечом Резонанса, физическим клинком. Что же Гриффит? Где гарантия, что он может быть рассечён тем же образом?

Прямо наоборот.

На острове эльфов Драконоборец Гатса не нанёс Гриффиту ни единого удара. Полный взмах мужчины, что поставил всё на меч, даже не оцарапал. Лук, меч — обычная физическая сила не может достичь Гриффита, что достиг стороны божественного.

Но это не означает, что Гриффит «далёк» от структуры мира. Прямо наоборот. Физический клинок не может достичь, потому что центр тяжести существования, что есть Гриффит, установлен глубже, на стороне астрального и причинности.

Ганишка, даже до перерождения — став самой грозовой тучей, не затаив тела, давая физическому проходить сквозь, в состоянии «тумана» — был существованием, что пронзено Драконоборцем.

Той форме, о которой сказано «нет копья, что пронзит туман», Гатс ответил «есть копьё, что пронзит туман», и той глыбой железа пронзил ставшего грозовой тучей Ганишку.

Даже в состоянии, не затаивающем тела, то копьё, что есть Драконоборец, достигло его. Так Ганишка на уровне, где физический клинок может достичь. Поэтому он был рассечён Мечом Резонанса и стал посредником преображения мира.

Гриффит — перерождённое существование, что лежит на том уровне, где физический клинок не может достичь. Как сама Рука Бога, укоренён глубже в астральном и причинности.

И вспомните — то преображение мира было слиянием мира живых и астрального. Что мир перевернулся, — феномен, выведенный из астрального.

Если так, то рассечь существование, что глубже привязано к астральному, означает установить клинок ближе к «корню» преображения мира.

Ганишка, посредник, набухший к стороне мира живых. Гриффит, посредник, глубоко укоренённый на стороне астрального. Оба привязаны к структуре мира. Но в «глубине» той привязки Гриффит — больший из двух.

Что физический клинок не может достичь, — не доказательство удалённости от структуры мира. Прямо наоборот, это сильный намёк — что он, будучи в мире живых, глубже всего укоренён в астральном.

(Замечу: сказать «физический клинок не может достичь», возможно, выглядит противоречащим тому, что я доказывал прежде в «К сомнению, что атака не достигнет» — что клинок может достичь стороны божественного. Но это не противоречие. Драконоборец в обычном состоянии не может достичь того глубоко укоренённого Гриффита. Но со внутренностями морского бога как посредником Драконоборец достиг Руки Бога Слан. Обретя посредника, облёкшись сущностью астрального, он может достичь. Тот Драконоборец — с Каской, поселившейся в нём, с Одом, удержанным запретным искусством Ширке — именно таков: клинок, облёкшийся сущностью астрального. Того Гриффита, которого обычное средство не может достичь, тот клинок может достичь, именно. «Так глубоко, что обычное средство не может достичь» и «достичь клинком, что несёт сущность астрального» — две стороны одного и того же факта.)

──────────────────────

■ Клинок уже готов

И Драконоборец — клинок, что может рассечь перерождённое существование. Он уже однажды пронзил ставшего грозовой тучей Ганишку. И с Каской, поселившейся в нём, неся сущность астрального, он может рассечь того глубже укоренённого Гриффита.

То есть: последняя расплата и восстановление мира — один и тот же единственный клинок. Гатс взмахивает Драконоборцем — с Каской внутри — рассекает Гриффита, слияние Фемто и Лунного мальчика. В тот миг перерождённое существование рассечено клинком ранга, что переворачивает мир, и тот перевёрнутый мир вернулся.

Не две разные вещи. Одним единственным клинком расплата с заклятым врагом, спасение дитя, восстановление мира — всё одновременно. Это и есть последний меч, в котором поселяется Каска.

──────────────────────

■ Но мир возвращается, а сверхъестественное не исчезает

Здесь точка, к которой я должен подойти осторожно. Что мир возвращается в исходное, не означает, что всё сверхъестественное исчезает из мира.

Даже до того, как мир перевернулся, апостолы, эльфы и астральное уже существовали. То, что родила смерть Ганишки, — не рождение сверхъестественного из ничего, а «слияние» мира живых и астрального, что должны быть разделены. Поэтому вернуть мир в исходное — это вернуть его в состояние, в котором мир живых и астральный снова разделены — а не уничтожить всё сверхъестественное.

Это различение позже становится важным. Даже после того, как мир возвращается, апостолы и призраки, притянутые клеймом, продолжают блуждать.

──────────────────────

■ Драконоборец — меч ради чего?

Здесь давайте вернёмся к самой сущности Драконоборца. Почему этот меч может рассечь астральное существование?

Драконоборец изначально выкован кузнецом Годо. Точнее, после того как он был выкован, он долго лежал, оставленный спать в подземелье, забытый.

Здесь в самом происхождении Годо есть подсказка, что нельзя упустить. Годо — кузнец, что ковал орудия для шахтёров Альбиона, и в то же время мужчина, что знал истину той земли.

Эта земля Альбион. Под Башней Осуждения спят останки бесчисленных мертвецов — бесчисленных мертвецов, принесённых в жертву тысячу лет назад, когда королевство Гайзерика было стёрто явлением Войда. Это именно сама земля, где случилось то Затмение тысячу лет назад.

Годо жил на той земле. Мужчина, что знал историю той земли и существование сверхъестественного, и всё же продолжал там ковать железо.

Почему такой мужчина выковал меч, столь необычайно огромный, как Драконоборец? Меч, столь большой, что изначально немыслимо, чтобы им взмахивал человек.

Здесь линия проходит насквозь. Годо выковал Драконоборец, чтобы рассечь нечто, что не человек. Живя на земле, где спит сверхъестественное, он знал существование тех существований, что нельзя рассечь обычным орудием.

Меч, столь большой, что человек не может им взмахнуть — это не меч ради человека, против человека. Это меч, выкованный, чтобы рассечь нечеловеческое существование.

Поэтому Драконоборец, через долгий процесс рассекания Гатсом астральных существований, может стать мечом, что достигает апостолов, даже Руки Бога. Нет — он с самого начала был выкован как такой меч. Процесс Гатса лишь пробудил ту сущность, что меч таил с самого начала.

Меч, выкованный, чтобы рассечь нечеловеческое, находит в Гатсе своего взмахивающего, и в конце бесчисленных ударов становится клинком, что достигает даже стороны божественного. И в конце он приходит к тому, чтобы вместить душу.

Здесь происхождение Драконоборца связано с последней расплатой. Меч, выкованный, чтобы рассечь нечеловеческое, в конце рассекает перерождённого бога, в то же время вмещая душу любимой женщины. Меч свершает цель, ради которой был выкован, в то же время обретая смысл, заходящий дальше неё.

──────────────────────

■ Апостолов не нужно изгонять клеймом

Здесь я возвращаюсь к прежней проблеме. Даже после того, как мир возвращается, сверхъестественное не исчезает. Апостолы и призраки, притянутые клеймом, продолжают блуждать. Что же тогда станет с битвой Гатса?

Здесь важный поворот. Пока Гатс несёт клеймо, сверхъестественное притягивается к нему. Клеймо — проклятие, что зовёт беду. Но в то же время именно клеймо даёт Гатсу узнавать местонахождение апостолов и даёт ему охотиться на них.

Если клеймо исчезнет, Гатс теряет ту метку, что зовёт беду, и обретает покой. Но в то же время он теряет ту нить к апостолам.

Здесь сущность Гатса решающа. Гатс не мужчина, что охотится на апостолов, потому что несёт клеймо. Он мужчина, что охотится на апостолов, несёт он клеймо или нет.

Даже если клеймо исчезнет, беда уже не зовётся, Гатс всё равно возьмёт свой меч и будет сражаться со сверхъестественным. Не потому что его гонят, а потому что он охотится, собственной волей.

Поэтому апостолов не нужно изгонять клеймом. Даже если клеймо исчезнет, битва Гатса не остановится. То, что зовёт беду, — клеймо; то, что поддерживает битву Гатса, — его собственная воля.

──────────────────────

■ Когда Гатс умирает, мир полностью смыкается

Здесь я возвращаюсь к прежде отодвинутой проблеме. Домысел Пака — что пока есть тот, кто несёт клеймо, сверхъестественное притягивается к тому месту, и что, едва заклеймённый уйдёт, и то сверхъестественное может исчезнуть.

На острове эльфов судьба клейма Гатса и Каски была временно запечатана. Но та печать сломана, и клеймо снова действует.

Если так, то пока Гатс жив, клеймо не исчезнет из мира. И пока клеймо есть, сверхъестественное не перестанет зваться.

Здесь домысел Пака связан с тем, как смыкается мир. То, что зовёт сверхъестественное, — клеймо. А последний, кто несёт клеймо, — Гатс.

Каска становится мечом. Она уже не человек, а душа, поселившаяся в Драконоборце. Если так, то тот, кто несёт клеймо на своей плоти, — один лишь Гатс.

То есть: пока Гатс жив, мир не смыкается полностью. Пока Гатс есть, сверхъестественное зовётся, его битва не останавливается.

Но однажды Гатс достигает конца своего срока. Изранен битвой до предела, каждый дюйм его тела истёрт, приходит день, когда тот мужчина, что до конца взмахивал мечом, умирает.

В тот миг последнее клеймо исчезает из мира. И как домыслил Пак, то сверхъестественное, что зовётся им, теряет свой якорь и постепенно исчезает.

──────────────────────

■ Каска остаётся как надгробие

Здесь поднимается душераздирающая структура.

Каска становится мечом, поддерживает битву Гатса. Но меч не истирается, не стареет. Когда Гатс как человек, изранен, постепенно стареет, приближается к своему концу, тот Драконоборец, в котором поселяется Каска, остаётся неизменным.

Если так, то в миг смерти Гатса тот Драконоборец, в котором поселяется Каска, остаётся рядом с ним.

Тот мужчина, что до конца сражался, и тот меч, что до конца поддерживал его. В миг смерти Гатса Каска уже не взмахиваемый меч, а становится надгробием, что хранит умершего Гатса.

Тот меч, воздвигнутый рядом с телом, что он оставил, — надгробие, и сама Каска. Тот, кто поддерживал его битву, в конце хранит его могилу.

Тот, кто до конца не покинул его, остаётся рядом с ним как его надгробие — этот единственный факт душераздирающ, но это и самая тихая форма, в которой те двое, что непрестанно разлучались, наконец не разлучаются.

──────────────────────

■ Гатс живёт мечом, кончает мечом — воля выше жизни

Здесь история меча, что есть мужчина Гатс, возвращается к своему началу.

Гатс как дитя взял меч, данный отцом, что не любил его. Его жизнь была самим мечом. И в конце он остаётся рядом с тем мечом, в котором поселяется любимая женщина.

Жить мечом, кончать мечом. Существование, что могло жить лишь мечом, в конце хранимо тем мечом, в котором поселяется любимая женщина — нет конца, более верного этому мужчине.

И здесь есть нечто, что нельзя упустить. Гатс всегда ставил свою волю выше своей жизни.

Даже если его тело сокрушалось, как бы то ни было, его сердце не ломалось. Даже если Доспехи Берсерка пытались поглотить его жизнь, он не опускал клинок своей воли. Для этого мужчины жизнь — не высшее. Его воля — идти вперёд, защищать, продолжать сражаться — всегда выше его жизни.

Поэтому смерть Гатса — не поражение. Его тело истощается, его жизнь кончается. Но воля, что он до конца хранил, не гаснет. Тот меч, в котором поселяется Каска, свидетельствует о ней. То есть, что этот мужчина до последнего мига не опускал своей воли.

Жизнь истощается. Но воля остаётся. Тот меч, воздвигнутый рядом с его могилой, — само доказательство того, что воля Гатса превосходит жизнь.

──────────────────────

■ Та «сингулярность» — именно это

Здесь я возвращаюсь к прежде отодвинутой «сингулярности».

Я сказал, что у сингулярности два слоя. Сингулярность как событие внутри произведения — исключительная точка, где воля сопротивляться причинности собирается. И сингулярность как структура истории — точка схождения, где та непрестанно повторяющаяся форма сходится.

Здесь тот второй слой приходит явить свой истинный облик.

Что непрестанно накапливал «Берсерк»? Линию жертвоприношения (отнять ради восхождения). Структуру деревьев-близнецов (любовь и страх, накладывающиеся друг на друга). Круг тысячу лет назад (призрак, блуждающий одиноко). Повторяющееся перерождение (сверхъестественное, рождающееся раз за разом). Клеймо (та связь, что зовёт беду).

Всё это сходится в Затмении Каски, в единственной точке, и переворачивается.

Жертвоприношение переворачивается от отнимания к даванию. Деревья-близнецы сливаются, в одном мече, становятся единым существованием. Круг, благодаря сосуду, смещается в спираль. Перерождение рассечено, мир возвращается. Клеймо исчезает, со смертью Гатса, и смыкает мир.

Каждая единственная структура, что накопило произведение, в этой единственной точке распутывается и переворачивается. Это и есть истинный облик той «сингулярности». Не простая исключительная точка внутри истории, а та единственная точка, где все структуры, что изображает «Берсерк», сходятся и переворачиваются.

Рыцарь-Череп уже назвал это, давным-давно. Ты, возможно, рыба, что заставляет поверхность воды пойти рябью. То слово указывает не только на сопротивление причинности внутри истории. Оно указывает на ту единственную точку, где сама структура истории, что есть «Берсерк», идёт рябью и переворачивается.

──────────────────────

■ Искупление и конец, в одной и той же единственной точке

И в той единственной точке искупление и конец нисходят одновременно.

Каска возвращает своё желание — стоять рядом с мужчиной, которого любит — как меч. Это искупление. Но в то же время она теряет свою жизнь как человека и своё будущее. Это конец.

Гатс возвращает смысл своего меча, свершает свою расплату с Гриффитом. Это искупление. Но в то же время он теряет Каску, в жесточайшей форме, как её собственную волю. Это конец.

Мир возвращается в исходное. Это искупление. Но в то же время он смыкается полностью лишь со смертью Гатса. Это конец.

Искупление и конец не разделены. Это одна и та же единственная вещь, увиденная с двух сторон. Это и есть искупление, что произведение, что есть «Берсерк», непрестанно изображает. Как «Изгнанник Пикаф», в этом произведении, быть спасённым и потерять — всегда одна и та же единственная вещь.

Был ли Гатс вознаграждён? — Нет. Не вознаграждён. И не то чтобы это было жестоко. Он вынес это до конца. Это, я думаю, и есть самое точное.

──────────────────────

■ Итог

Позвольте подытожить сказанное доныне.

Это предсказание прочитывает концовку «Берсерка» так.

В последнем Затмении тот, кто держит Бехелит, чьё отчаяние запускает его, — не Гатс, а Каска. То, что она приносит, — не другой, а собственная жизнь. Она приносит себя, чтобы спасти того, кого любит. Впервые в этой истории жертвоприношение переворачивается от отнимания к даванию.

Желание Каски «Я хочу стать мечом» изменилось в природе, от веры в бога к любви простой женщины, а его цель определена на Гатсе. Принеся собственную жизнь, душа Каски удержана в Драконоборце запретным искусством Ширке. Каска становится мечом. То, что она потеряла как человек — стоять рядом с мужчиной, которого любит — она возвращает как меч.

Гатс взмахивает этим мечом, рассекает слияние Фемто и Лунного мальчика. Одним единственным клинком расплата с заклятым врагом, спасение дитя, восстановление мира — всё одновременно. Тот меч, на который он поставил жизнь и которым не достиг Гриффита, в конце достиг его, а тот, кто поселяется в том мече, — именно Каска, которую он не смог защитить.

И почти то же самое уже однажды случилось, тысячу лет назад. Флора, запретным искусством, удержала умершую душу Гайзерика в мире живых, и её результат — Рыцарь-Череп. Но тогда не было сосуда, поэтому та душа могла стать лишь костяным призраком, блуждающим одиноко. В этот раз есть сосуд (Драконоборец), ученица, наследующая запретное искусство (Ширке), тот, кто нарушает правило Руки Бога (Рыцарь-Череп). Та же структура, прочерченная ещё раз, но один лишь конец смещается на зарубку. Не костяной призрак, а меч в руке того, кого она любит. Это не круг, а спираль.

И мир возвращается в исходное. Но пока жив Гатс, несущий последнее клеймо, он не смыкается полностью. Однажды Гатс достигает конца своего срока, последнее клеймо исчезает, сверхъестественное теряет свой якорь. В тот миг тот меч, в котором поселяется Каска, становится надгробием, что хранит умершего Гатса.

Искупление и конец нисходят в одной и той же единственной точке. Все структуры, что накопил «Берсерк», сходятся в этой единственной точке и переворачиваются. Это и есть истинный облик той «сингулярности».

Был ли Гатс вознаграждён? Нет. Не вознаграждён. И не то чтобы это было жестоко. Он вынес это до конца. Это, я думаю, и есть самое точное.

──────────────────────

■ Отступление: вода и рыба — чуть более глубокое прочтение

Отсюда — приложение. Это чуть более глубокое прочтение, оставившее главную линию предсказания доныне, опирающееся на одно слово Рыцаря-Черепа — домысел. Это не то, что может быть определено правилами произведения, так что, если хотите, читайте это как нечто сопутствующее.

Как затронуто прежде, Рыцарь-Череп говорит Гатсу так: ты, возможно, не тень, отражённая на поверхности воды, а рыба, что заставляет поверхность воды пойти рябью.

Здесь я хочу взглянуть на сам образ «воды» и «рыбы».

Что такое «вода»? В том контексте оно указывает на принцип мира, на течение причинности. Обычное существование — не более чем тень, отражённая на той воде — существование, что лишь движется так, как решено.

Но рыба иная. Рыба в воде, и всё же собственной силой заставляет поверхность воды пойти рябью. Она не следует течению; она творит течение.

Здесь есть более глубокое соответствие. Что такое «вода»? Это не только причинность. Это, возможно, сам астральный мир — то огромное течение жизни, в которое возвращаются все души, в котором рождаются все души.

В мире «Берсерка» умершие души возвращаются в астральный мир и перерождаются. Это как вода. Капля воды возвращается в море, испаряется, ещё раз падает как дождь. Отдельная жизнь — капля воды, временно зачерпнутая из той огромной воды, возвращающаяся в воду со смертью.

Обычная жизнь — такая капля воды. Рождённая из воды, возвращающаяся в воду, растворяющаяся в течении. Это и есть «тень, отражённая на поверхности воды» — жизнь, неотличимая от воды, поглощённая в течение.

Но рыба иная. Рыба в воде, и всё же не растворяется в ней. Храня собственную форму в воде, она плывёт собственной волей. Даже внутри огромного течения жизни она сохраняет своё собственное «я» и заставляет то течение пойти рябью.

Если так, то то, что Каска становится мечом, обретает более глубокий смысл.

Душа Каски, запретным искусством Ширке, изъята из принципа перерождения. То есть — она не возвращается в воду. Она не растворяется в огромном течении астрального мира; она хранит свою собственную форму, остаётся в мире живых.

Это именно «рыба», что не растворяется в воде. Каска, не вернувшись в воду как капля и не растворившись, а как рыба — как меч — храня своё собственное «я», остаётся рядом с Гатсом.

И сам Рыцарь-Череп — тоже такая «рыба». Его Од, что должен вернуться в воду, удержан запретным искусством Флоры, не растворился в огромном течении перерождения. Тысячу лет он хранил свою собственную форму, остался в мире живых. Он тоже рыба, что не растворяется в воде.

Но здесь то решающее различие, что я раз за разом упоминаю. Рыцарь-Череп — рыба, что плывёт одна. Потеряв возлюбленную, он совершенно один, заставляет поверхность воды пойти рябью.

Каска — рыба в руке того, кого любит. Будучи той же рыбой, что не растворяется в воде, Рыцарь-Череп блуждает один, а Каска рядом с Гатсом. Это, из образа воды и рыбы, и есть развилка круга и спирали.

И в миг смерти Гатса душа Гатса тоже возвращается в воду. Зачерпнутый из огромного течения астрального мира, он возвращается в воду со смертью. Но Каска, оставаясь как рыба, хранит ту поверхность воды, в которую вернулся Гатс. Рыба, что хранит надгробие, воздвигнутое рядом с поверхностью воды, туда, куда вернулась любимая капля — это и есть последний облик тех двоих.

Если прочесть так, то слово «сингулярность», что сказал Рыцарь-Череп, и образ «воды и рыбы» связаны в более глубоком месте. Сингулярность — точка, где принцип не применяется — то есть единственная точка, где может родиться рыба, что не растворяется в воде.

Это от начала и до конца глубокое прочтение, опирающееся на одно слово. Но прочтение, что заставляет образ воды и рыбы сцепиться с темой перерождения, круга и спирали — это то, что я хочу здесь оставить.

──────────────────────

■ Отступление: Идея Зла, и двойная спираль — глубочайшее прочтение

Отсюда — глубочайшее, и в то же время наименее достоверное прочтение. Оно опирается на не вошедшую в тома 83-ю главу «Идея Зла» и заходит ещё дальше за черту этого предсказания. Поскольку сама 83-я глава — существование, чей статус как части канона всё ещё спорен, нижеследующее от начала и до конца — частный домысел. Читайте это как нечто сопутствующее сопутствующему.

В 83-й главе показано существование, называемое Идеей Зла — Идеей. В диалоге с Гриффитом то существование раскрывает себя так: я родилась из суммы человеческих сердец; я — сама потребность в роке.

Человек не может вынести бессмысленную боль, беду и смерть. Они ищут необходимость «не могло быть иначе», рок. Та сумма родила бога. Это и есть Идея Зла — Идея.

Если так, то причинность, что властвует над этим миром, — не предданный естественный закон. Это нечто, что сочится из самого человеческого сердца — желание существования рока.

Здесь я связываю это с образом «воды», что назвал прежде.

Я сказал, что вода — астральный мир, огромное течение жизни. Но у той воды, далее, есть источник. Это человеческое сердце. Желание человека о роке родило Идею Зла, а тот бог регулирует причинность, течение воды. Человеческое сердце — источник воды, а Идея Зла — воля, что направляет течение воды.

Если так, то то, что Гатс и Каска сопротивляются причинности, обретает более глубокий смысл. Сопротивляться причинности означает сопротивляться воле Идеи Зла — то есть сопротивляться желанию всего человечества о роке.

Человек желает рока. Желает, чтобы боль и беда имели смысл. Желает, чтобы всё было необходимостью «не могло быть иначе». То желание родило бога, и стало причинностью.

Но Гатс и Каска отвергают тот рок. Катастрофа Затмения не имеет смысла. Что Каска ранена, что Гатс потерял всё, — не необходимость «не могло быть иначе». Они отвергают оправдать собственную беду как рок, и сопротивляются ей, собственной волей.

Здесь тот глубочайший переворот. Идея Зла родилась из желания человека о роке. Но Гатс и Каска, именно люди, отвергают тот рок. То есть, часть человечества восстаёт против того бога, что человечество само родило.

И здесь я возвращаюсь к некому образу. Двойная спираль.

Я сказал, что причинность — не круг, а спираль. Но та спираль, возможно, не единственная. Желание человека о роке (спираль Идеи Зла), и воля того, кто сопротивляется тому року (спираль Гатса и Каски). Эти две спирали переплетаются друг с другом, образуют двойную спираль.

Двойная спираль — сама структура жизни. Две цепи, обращённые друг к другу, сплетены вместе, передают послание. Спираль рока, и спираль, что сопротивляется ему. Эти две переплетаются, и это родило саму историю, что есть «Берсерк».

Если прочесть так, то битва между Гатсом и Гриффитом — не простая распря между индивидом и индивидом. Гриффит — существование, вернейшее причинности, вернейшее воле Идеи Зла — тот, кто воплощает красоту рока. Гатс — существование, что сильнее всего сопротивляется тому року — тот, кто воплощает волю отвергнуть рок.

Те двое — две цепи самой двойной спирали. Рок и сопротивление, причинность и воля, вода и рыба. Эти две, обращённые друг к другу, сплетены вместе, и это и есть облик самого мира, что есть «Берсерк».

И Рыцарь-Череп называет ту единственную точку «сингулярностью». В сингулярности принцип не применяется. То есть, это единственная точка, где спираль рока и спираль сопротивления сходятся, и сопротивление, возможно, превосходит рок.

Это от начала и до конца глубочайший домысел, опирающийся на не вошедшую в тома 83-ю главу. Но прочтение, что заставляет Идею Зла, образ воды и рыбы, и структуру двойной спирали сцепиться друг с другом — это то, что я хочу оставить в глубочайшем месте этого текста.

──────────────────────

■ Обзор структуры — схемы

Чтобы окинуть одним взглядом запутанные соответствия основной аргументации, позвольте собрать их здесь в виде схем. Приложение для обзора переплетённых частей.

──────────

【Схема 1】Три формы дерева-близнеца

・Фарнеза и Серпико 　→ Дерево-близнец (двое сплетены) → стоять плечом к плечу

・Гриффит и Лунный мальчик 　→ Слияние, отнятие (отдать другого) → стать богом

・Гатс и Каска 　→ Слияние, дарение (отдать себя) → стать единым древом

От стояния плечом к плечу — к слиянию. Но слияние отнятия становится богом; слияние дарения становится искуплением.

──────────

【Схема 2】Контекст жертвоприношения — от «отнятия» к «дарению»

・Гриффит → отдал своих товарищей → стал богом (отнятие) ・Яйцо Совершенного Мира → отдало мир → совершенное существо (отнятие) ・Граф (первый раз) → отдал свою жену → стал апостолом (отнятие) ・Граф (второй раз) → не смог отдать свою дочь → пал сам (знак разворота) ・Каска → отдала себя → стала искуплением (дарение)

То жертвоприношение отнятия дрогнуло у Графа, и полностью развернулось у Каски.

──────────

【Схема 3】Гатс и Каска — одна и та же рана, с двух сторон

◆Травма (отнятое в Затмении) ・Каска → отнято «я», разбито сердце ・Гатс → не смог защитить. Его меч не достиг Гриффита

◆Узел (искажение, что несут ныне) ・Каска → любит его, но из-за травмы не может даже взглянуть ему в лицо ・Гатс → любит её, но боится разбить её, не может показать лицо

◆Оставленность (рана времени) ・Каска → та, кого провожали, кого вновь и вновь оставляли ・Гатс → тот, кто узнал, что даже вернув её, то время, что он оставил её, не возвращается

◆Желание (то, что лежит в основе) ・Каска → «я не хочу, чтобы меня вновь оставляли» ・Гатс → «я не хочу вновь разлуки»

　　　　　　↓

Тем, что она становится мечом, всё это разрешается одновременно.

☑ Не может взглянуть ему в лицо из-за травмы → как меч, она может быть рядом, не глядя ☑ Тот меч, что не смог защитить → Каска пребывает в нём, смысл меча рождается заново ☑ Бремя быть защищаемой → она становится той, кто защищает ☑ Вновь и вновь оставляли → как меч, она идёт с ним куда угодно. Никогда больше не оставлена ☑ Оставленное время → раз став единым, время разлуки больше не родится ☑ Рухнувшее дерево-близнец → они становятся единым древом, и если разбиться, то одновременно ☑ Желание «я тоже хочу шрам» → она становится самим шрамом, разделяет рану с Гатсом

Одна и та же рана, с двух сторон, сходится в одном-единственном мече.

──────────

【Схема 4】Не ржавеющее железо — два ядра в одном-единственном мече

・Каска → сердце и память разбиты, заржавели → но её ядро (желание) не ржавеет ・Гатс → меч и сердце разбиты → но его ядро (воля) не ржавеет

Ядро той заржавевшей женщины (желание), и ядро того разбитого мужчины (воля), одновременно, как не ржавеющее железо, пребывают в одном-единственном клинке.

«Хороший меч, даже заржавев, хранит в своём ядре кусок не ржавеющего хорошего железа» — слова Годо ложатся на двоих, с двух сторон.

──────────

【Схема 5】Тысячу лет назад, и ныне — та же композиция, смещённая на одну зарубку

◆Зачинщик ・Тысячу лет назад → сторона Руки Бога (сторона отнятия) ・Ныне → Каска (сторона дарения)

◆Сосуд (вместилище души) ・Тысячу лет назад → нет ・Ныне → Драконоборец

◆Рыцарь-Череп ・Тысячу лет назад → ещё не присутствует (рождается как результат) ・Ныне → присутствует (присоединяется к стороне, ломающей правила)

◆Результат ・Тысячу лет назад → костяной призрак (одинокий) ・Ныне → меч (в руке той, кого она любит)

То же запретное искусство, переписанное заново. Но лишь финал смещён на одну зарубку. Это не круг, а спираль.

──────────

【Схема 6】Возвращение мира — соответствие двух клинков

・Ганишка (перерождённое существование) 　↔ Гриффит (то же перерождённое существование)

・Меч Резонанса (тот клинок, что перевернул мир) 　↔ Драконоборец + душа Каски (клинок того же ранга, что переворачивает мир)

Ганишка был разрублен, мир перевернулся. Тогда — Гриффит той же структуры, разрублен клинком того же ранга — тот перевёрнутый мир перевернётся вновь, вернётся к исходному.

──────────

【Схема 7】Полный список спиралей (полное приложение)

Отсюда — полное приложение, не цитированное в основном тексте. На основе спиралей, изложенных в главе-сведении основной аргументации, я разверну их все — те, что связаны со становлением мечом, те, что не связаны, те, что сместились, и те, что не сместились.

Цель не в том, чтобы доказать «Каска становится мечом». Она в том, чтобы окинуть взглядом ту утробу — насколько «Берсерк» с самого начала состоит из спиралей. Потому я намеренно вмешал и те, что не сходятся к становлению мечом, и те, что замыкаются как круг. То, что оно не сходится так аккуратно, само, я думаю, есть доказательство спирали.

──────────

Ⅰ. Спирали, что сходятся к становлению мечом (из главы-сведения основной аргументации)

Спирали, что сходятся к одной-единственной точке Затмения Каски.

・Спираль выживания — жертвы Затмения умирают. Но в подобии Затмения (Альбион) Гатс и Каска выжили. Причинность смерти сместилась. ・Спираль отдания воли — тот Граф, что не смог отдать своё самое драгоценное, павший своим собственным импульсом, — Каска переходит ту же черту, не в слабости, а в воле, и превращает жертвоприношение отнятия в жертвоприношение дарения. ・Спираль меча — мужчина, что взял меч под отцом, который не любил его, дал ему меч без любви, ныне, как меч, берёт в руку женщину, что отдала себя. ・Спираль расстановки людей — тот закованный в доспехи жертва, его возлюбленная, и творящая запретное искусство ведьма — спустя тысячу лет, вновь, в изменённой форме, стоят. ・Спираль участи призрака — душа, что без сосуда блуждала костяным призраком, ныне обретает сосуд, остаётся как меч в руке той, кого она любит. ・Спираль разрубания предательства — мужчина, что был предан дважды, в третий раз видит двоих, отдающих друг другу свои жизни. ・Спираль неотнятия — те товарищи, что в Затмении были бы принесены в жертву, ныне защищены тем, кто отдал себя, остаются, никто не отнят. ・Спираль самого мира — клинок, что разрубает то перерождённое существование, перевернувшее мир, переворачивает мир вновь и возвращает его.

──────────

Ⅱ. Спиральные скобки (те, что не связаны со становлением мечом, но всё же сместились на одну зарубку)

・Спираль Графа — в первый раз мужчина, что отдал жену и стал апостолом; во второй раз он не смог отдать свою дочь, пал своим собственным импульсом. В одном и том же мужчине тот, кто отнимает, становится тем, кто не может отнять. ・Спираль поколений — тоска и разрыв между Гатсом и Гриффитом, в следующем поколении, в изменённой форме, вновь встают в Исидро и Муле. ・Спираль ритуала — та композиция, где в истинном Затмении (Гриффит) умирают все, смещена подобием Затмения (Альбион) на одну зарубку, и жертвы выживают. ・Спираль рождения — мужчина, рождённый из крови висящего трупа, живёт как человек. Его дитя, более трудное рождение (плод, осквернённый в Затмении), не отпускает любви к своим родителям. Тот облик, что начинался с проклятого рождения, смещается, от родителя к ребёнку, становится труднее — но к тому же направлению: к любви. ・Спираль уз — при их первой встрече Гатс один не мог сравниться с Зоддом, лишь вмешательством Гриффита смог уйти. На Холме Меча тот Гриффит уже перешёл на сторону богов, а Зодд стоит на стороне Гриффита. Расстановка развернулась. Но даже так Гатс, на этот раз один, скрещивает клинки с Зоддом как равный. То же «против Зодда», смещённое на одну зарубку. Более того, в битве с Ганишкой Гатс сражается плечом к плечу с Зоддом — смещение ещё на одну. Между ними — тот процесс, что Гатс сам накопил. ・Спираль укора — поначалу Силат, дважды побеждённый Гатсом, его надменность разбита. Мужчина, что гордился кровью своего вождя и унаследованным искусством, с того поражения отбрасывает свою спесь, заново закаляет себя в реальном бою. Ныне тот, кто укоряет рухнувшего в поиске места смерти Гатса, — именно тот Силат. Тот, кто бил, и тот, кого били, — их места развернулись. Тот, кому вдалбливали, на этот раз вдалбливает это. ・Спираль признания — чтобы защитить Фарнезу, Серпико дважды скрещивал клинки с Гатсом. В первый раз, как открытый враг. Во второй раз, чтобы заслонить Фарнезу перед поглощённым доспехами Берсерка Гатсом. Скрещивая тот же меч, смысл сместился — от вражды к позиции, принятой в защите. А ныне Серпико признаёт Гатса. Тот, кому он противостоял, становится тем, кого он признаёт. ・Спираль разделения — некогда Силат гордился кровью вождя и своим искусством, был близок к Локусу, что играл со смертью. Но побеждённый Гатсом, он отбросил спесь и заново закалил себя. Ныне тот, кто отбивает словами «убийца — тот, кто владеет смертью, а не играет с ней» апостола Локуса — того, кто пытался убить Ликерта, — именно тот Силат. Из одной линии родились двое; один изменился, один нет. Тот, кто изменился, отбивает того, кто всё ещё стоит там, где стоял он сам. ・Спираль сведения — Дайба, маг Кушана, поначалу противостоял отряду Гатса. Но ныне он одалживает стороне Гатса свою помощь, сражается рядом с ними. И не только. Дайба, маг Востока, начал проявлять интерес к Ширке — девочке, унаследовавшей западную магию, магию иной системы. От вражды к сражению плечом к плечу. И более того, не ненависть, а интерес к иному. Две некогда разделённые системы начинают сходиться, а не рушиться. ・Спираль разрубания — Гатс не взял Ликерта на место Затмения. «Ты не сможешь заставить себя ненавидеть Гриффита», сказал он. Мальчик, что не мог ступить в ненависть, оставлен. Но в конце он сам бьёт по щеке вернувшегося Гриффита. Не понуждаемый никем, против божественности, что насилие не достигает, не насилием, а ударом раскрытой ладони, он своей волей разрубает ту связь. Тот, кто не мог ненавидеть, своим импульсом смещается на сторону разрубающего.

──────────

Ⅲ. Круговые скобки (те, что сходятся к одному месту и не смещаются / совсем не сходятся)

・Круг притчи — та притча, где Пикаф плачет в расщелине, ни человек, ни эльф, переписана Розиной в реальности. Но Розина не смещается; она повторяет то же «потерять своё место в расщелине» и падает. ・Круг без сведения — Рыцарь-Череп и Зодд сражаются тысячу лет. Сведение не приходит; они повторяют ту же битву. Они не смещаются, не сходятся. ・Круг обожествления — Войд, когда был человеком, отдал самое драгоценное и стал богом. Фемто (Гриффит) тоже отдал своих товарищей и стал богом. Ритуал рождения Руки Бога — «отдать и стать богом» — повторяется во времени. Несмещающийся круг. И именно поэтому — когда Каска «дарит и становится искуплением», этот круг, впервые, разворачивается в спираль.

──────────

Ⅳ. Скобки наставник/преемник (те, что передаются дальше)

Меч, и магия, оба передаются дальше, от наставника к преемнику, через три поколения.

・Передача меча — Гамбино (тот отец, что дал меч без любви) → Гатс (тот, кто жил тем мечом, был разбит, и чья любовь стала мечом) → Исидро (тот мальчик, что унаследует меч; то поколение, что не проходит через Затмение отнятия, а свидетельствует Затмение дарения). ・Передача магии — Флора (та великая ведьма, что служила Вишнёвой жрице, из силы её чувства сотворила запретное искусство и была изгнана) → Ширке (та, кто наследует силу своего наставника; в этом предсказании творит запретное искусство искупления) → Фарнеза (женщина, что была в искажённой вере и самоистязании, учится магии и меняется).

Гатс (меч) и Ширке (магия) — те двое, что делают становление мечом возможным, каждый стоит в центре трёх поколений. Передаваться дальше — само по себе непрерывная спираль.

──────────

Ⅴ. Скобки повторения расстановки (высокой чистоты, но с неопределённым финалом)

・Спираль завоевателя и жрицы — тысячу лет назад рядом с королём-завоевателем Гайзериком (Рыцарь-Череп) стояла Вишнёвая жрица. Одной из жриц, что служили ей, была юная Флора. Та жрица была потеряна, спит в мавзолее. Ныне рядом с завоевателем Гриффитом стоит Соня (жрица ястреба). Соня уже встретила Ширке, ученицу Флоры, и они уже начали связываться друг с другом.

→ Расстановка завоевателя и жрицы рядом с ним, спустя тысячу лет, повторяется с высокой чистотой. → Некогда эта расстановка сошлась к трагедии (жрица потеряна; ведьма изгнана). → Сойдётся ли она на этот раз тем же образом (круг), или сместится (спираль) — произведение ещё не нарисовало. Это неопределённая спираль.

──────────

Ⅵ. Скобки исчезновения (те, что появляются в пути Гатса и исчезают)

・Линия исчезающих — Шилке (цветочный дух, что пророс в одиночестве, не знал товарищей. Она впервые встретила Гатса, своей собственной жизнью исцелила его и исчезла). Исма (дитя русалки, избегаемое островитянами, жившее в одиночестве. Она встретила отряд Гатса, обрела своё истинное имя, воссоединилась с матерью. Но с исчезновением Эльфхейма она исчезла).

→ Одинокие существа касаются пути Гатса, затем уходят. → В «Берсерке», действительно, есть линия исчезающих. → И именно поэтому — Каска, та, кто отдала себя Гатсу, но не исчезает, а остаётся как меч, одна, смещается с этой линии.

──────────

И вот. Среди развёрнутых здесь спиралей та, что с наименьшим противоречием сводит наибольшее, — становление мечом Каски. Но это не единственное решение. Есть те, что не смещаются и падают (Розина), та битва, что тысячу лет не сходится (Рыцарь-Череп и Зодд), та расстановка, чей финал ещё не пришёл (завоеватель и жрица), и те, что исчезли (Шилке, Исма). «Берсерк» с самого начала состоит из спиралей. Событие, жизнь, смерть, прожитая человеческая жизнь, воля, меч, человек, товарищ, враг, наставник и преемник, душа, грех, прощение, мир. Всё это рисует ту же композицию, и лишь финал смещён на одну зарубку. Становление мечом — её прекраснейший пример. Тот, с наименьшим противоречием. Но — он не абсолютен.

■ Послесловие — это не защита. Это завоевание.

В качестве послесловия позвольте коснуться самого этого действия.

Продолжение произведения, чей автор уже ушёл, обычно есть область «защиты». Держаться близко к стилю рисунка, не бросать противоречий, не сломать его. Работа защиты. И читатель тоже читает как в молитве — «то, что оно просто продолжено, уже есть то, за что должно быть благодарным».

Но это не защита. Это завоевание. Выкопать тот краеугольный камень, что был заложен тридцать пять лет назад, приставить клинок к самому определению основания истории, и переписать его. Действие одного из крупнейших в серии масштабов — взмахнутое не чтобы заполнить отсутствие автора, а как наступление. В святилище, что не должен был сметь коснуться никто, в месте, где отступить к защите было бы естественным, всей силой одного-единственного удара мощно опущен клинок.

Позвольте написать честно. Не то чтобы к нынешнему производству не было неловкости. Рисунок, раскадровка, скорость развития — они не сам Кэнтаро Миура. В том я, как читатель, тоже это признаю.

Но даже так, отбросить это решение ради той неловкости — то, чего я сделать не могу. В месте, где что бы ни нарисовали, скажут «это не Миура», они не бежали, ступили в само ядро истории. Новейшая глава, действительно, прямо коснулась того одного действия, с которым Кэнтаро Миура боролся двадцать лет.

Потому я, как фанат, охотно встану на сторону производственной команды. Если будет критика, я приму её, вместе с критикой. Ту неловкость я признаю. Но то благоговение, что заслуживает то решение — лишь его, я абсолютно никогда не опущу.

То, что это смогло состояться, я чувствую, потому что оставленный Миурой замысел так силён. Между простым сохранением и наступлением к завершению лежит стена иного измерения. Они перешли её.

После смерти автора ступить так далеко с унаследованным сюжетным конспектом. Это, я думаю, есть памятник среди продолжений. И тот облик — не бежать к защите, а взмахнуть, вперёд — есть, в точности, то самое, что эта история непрестанно рисует.